Ирина Муравьева - Вечеринка (сборник)

– Грустно… – пробормотал Левин.

– Вам «грустно»! Да вы того, через что мы каждый Божий день проходим, в страшном сне не увидите!

– А ты не суди, – опять напрягся он, чувствуя, что ненавидит эту женщину так, как никого в жизни не ненавидел. – Судить, знаешь, проще всего. Мне, думаешь, легко? – И кивнул на спящую с открытым ртом Зою. – Я бы поменялся сейчас с последним бомжом на вокзале, лишь бы всего этого не видеть! А дальше что будет?

– Детей надо было тебе завести… – вздохнула она.

– Не дал Бог детей. Что теперь обсуждать?

Она блеснула на него глазами:

– Я сразу вам всем говорю: не буду я вам тут игрушкой! И Коля приедет ко мне! Понял? Нет?

– Это ваше решение, Нина, – холодно, видимо, овладев собой, сказал Левин. – Мой вам совет: не делайте глупостей. Вы ведь знаете, что такое депортация?

– Слышала! Только вот запугивать меня тоже не надо.

– А кто вас запу… – Левин не договорил, потому что Зоя, проснувшись, стояла на диване на коленях, как это делают дети.

– Вадик! – нежно звала она, обеими руками рисуя в воздухе огромное сердце. – Вадюша! Пойди, посиди со мной рядом!

Левин скрипнул зубами и сел рядом с ней.

– Я тут все телевизор смотрю, – прошептала Зоя, положив голову со сморщенным сухим лицом ему на плечо. – Смотрю фильмы нашего детства, Вадюша. Такие смешные! «Летят журавли», например. Помнишь, Вадик?

Левина всегда удивляло то, что Зоя иногда до малейших подробностей вспоминала то, что было тридцать или сорок лет назад, но совершенно не помнила и не понимала ничего из происходящего сейчас.

– Мы с тобой сидели в кинотеатре «Повторного фильма» и смотрели «Летят журавли», – так же нежно, слабым, улыбающимся голосом продолжала жена. – Ты меня все по коленкам гладил. Потом стал кофточку расстегивать. Я вижу, что ты уже собой не владеешь, – она радостно засмеялась. – И говорю тебе: «Я пить хочу, умираю. Принеси мне газировочки». Ты выскочил из зала. На нас все зашикали. А я сижу в темноте, смотрю на экран и ничего не вижу, слезы текут. – Плечо у Левина, на котором лежала ее голова, стало мокрым и горячим. – Помнишь, Вадик? Такая была красота!

Левин не ответил. Сердце его начало бухать и быстро ворочаться внутри, как увесистое, маленькое животное ворочается в мешке, куда его только что спрятали силой.

Лопухин, найденный без сознания соседом по квартире, был тут же доставлен в больницу. В машине «Скорой помощи» он пришел в себя.

– Куда мы едем?

– Мы едем в больницу, – ответил ему медбрат, похожий на мальчика своим тщедушным телом и тонкими руками.

– Отпустите меня! – Лопухин попробовал привстать. – Отпустите! Не нужно никакой больницы!

У медбрата тут же окреп голос, глаза приняли стальной оттенок.

– Нет, нет! Полежите, дружище! – и железной рукой притиснул Лопухина к носилкам. – В больнице во всем разберутся.

– Послушайте! – забормотал Лопухин. – Я сам лучше всех знаю, что со мной. Я с этой гангреной живу уже пару лет, и ничего! Только рисовать не могу. Но если мне оттяпают руку, я жить не смогу, понимаете?

Он прочувствовал, что сейчас не выдержит, разрыдается, стиснул зубы.

– Лежите, лежите! – уже мягче, сочувствуя, сказал медбрат. – Врачи разберутся.

– Я никогда не дам своего согласия! – прохрипел Лопухин, багровея не только лицом, но и шеей. – Меня еще можно лечить! А резать – последнее дело! Тогда пусть совсем умертвляют!

В больнице у него началась истерика. Лопухин плакал, кричал, требовал, чтобы позвали самого главного специалиста по гангрене, не давал притронуться к своей правой забинтованной руке, на марлевой поверхности которой проступили желтовато-зеленые мокрые пятна. Сделали укол, и через пять минут он провалился в глубокий, тяжелый, похожий на каменный, сон.

…увидел себя на ступеньках церкви, в которую недавно его водила Нина, услышал, что там идет служба. Во тьме, в теплом блеске свечей, особенно ярко, как звезды на небе, светились веселые детские лица. Тела детей не были видны и не было понятным, кто их держит, почему они так высоко.

Вскоре он сообразил, что дети сидят на руках невидимых родителей, и опять удивился, что родители, священник, дьякон погружены в кромешную темноту, и только дети освещены так ярко, что виден любой волосок на затылке. И вдруг, в темноте, проступило знакомое. По радостному трепету, охватившему его, Лопухин догадался, что эта еле заметная женщина, которая стоит на коленях со свечкой и молится, конечно же, Нина.