Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Сказав это, он покачнулся и рухнул лицом в поток. Черные волосы распластались по воде, словно диковинные водоросли.

Я бросился к Зораиде и бережно поднял ее на руки. Она еще была жива. Мои слезы безостановочно падали на лицо девушки.

– Не плачь по мне, Мигель, – прошептала она. – Это хорошая смерть. Я попаду на небеса. Там для меня начнется новая жизнь, лучше и богаче этой. Здесь у меня было больше страданий, чем золота. Там я отдохну. Никто еще не встречал конец с такой радостью. Я счастлива умереть на твоих руках. Сама смерть должна завидовать мне.

– Ты была моим солнцем в самые темные дни, – проговорил я сквозь рыдания. – Когда я скитался в кандалах по крепости, то мечтал о дне, когда твои прекрасные руки охладят мой пылающий лоб.

– Пусть Лела Мариам защитит тебя. Поцелуй меня… пожалуйста…

Я прижал свои губы к губам Зораиды – и на них остался ее последний вздох.

На дорожке послышались шаги: за мной вернулись двое испанцев. Увидев мертвого Хаджи Мурата и безжизненное тело Зораиды, распростертое у меня на руках, они не сговариваясь опустились на колени и начали читать «Отче наш».

– Пора, – сказал дон Эдуардо Оспина, осеняя себя крестным знамением. – Если мы хотим добраться до Испании, нужно отплывать сейчас.

– Отправляйтесь без меня, – ответил я. – Такая свобода не принесет мне радости. Ступайте со спокойным сердцем, друзья. Воспользуйтесь темнотой, чтобы уйти как можно дальше от кораблей Гасан-паши. Не медлите. Вас ждет свобода. Прошу об одном: навестите моих родителей. Не говорите о том, что видели; скажите только, что я скоро вернусь.

Друзья поклялись мне в этом, мы обнялись, и они исчезли во мраке.

– Мне следует похоронить хозяина как можно скорее, – сказал Абдул, поднимая тело Хаджи Мурата; я знал, что мусульмане хоронят своих мертвецов сразу после кончины. Затем он сделал несколько шагов вниз по течению и тоже растворился среди деревьев, оставив меня наедине с Зораидой. Я взял ее на руки и отправился на побережье в поисках лучшего места для могилы. Наконец я обнаружил маленький грот в холме, обращенный входом к морю. Там-то я и покинул Зораиду – но не прежде, чем в моих глазах не осталось ни единой слезы. Даже заснув навеки, она смотрела в сторону Испании – и несбывшейся жизни, о которой так мечтала.

Чтобы дикие звери не смогли осквернить ее тело, я завалил вход в пещеру валунами. Я работал без устали, словно заведенный, но в моем распоряжении была всего одна рука, поэтому дело растянулось на многие часы. Когда я закончил, кожа на пальцах растрескалась и обильно кровоточила. Восходящее солнце окрасило горизонт алым. Я взглянул в сторону Испании – но среди волн не было видно даже тени корабля. Уже на следующее утро безмятежное море доставит его к родному берегу.

Лишь утренняя звезда, мерцающая в рассветном небе, была свидетелем моей скорби. Не желая более думать о своей судьбе, я предоставил ногам самим выбрать направление. Проще всего было бы отправиться на юг, в Сахару, и погибнуть там от жажды; но неожиданно я обнаружил, что шагаю обратно в Алжир. В остроге, по крайней мере, я мог умереть в окружении других рабов. Я сдался. Я хотел, чтобы меня убили, потому что жизнь без Зораиды – да простит мне Господь эти кощунственные слова! – потеряла для меня всякий смысл.

Обратная дорога заняла не одни сутки. Днем я отсыпался, а ночью брел по пустыне, словно одичавший лунатик, забыв о всякой осторожности: звери наверняка разочаровались бы, вкусив моей жалкой плоти. Когда я уже подходил к порту, то заметил в отдалении темное облако, которое приближалось к городу со стороны Сахары. Что это было? Совершенно точно не дождь. Постепенно облако начало принимать более четкие формы, и я различил исходящее от него оглушительное жужжание. Чем меньшее расстояние нас разделяло, тем ужасней становился этот яростный монотонный гул.

Это был не гром и не завывание прилетающего из пустыни сирокко; нет, этот звук скорее напоминал человеческий разговор, но язык, на котором он велся, мог родиться только в преисподней. Я ускорил шаг, чтобы укрыться за воротами банья прежде, чем эта дьявольская туча накроет город.

Я прошел через ворота Баб-Азун и направился к пашам с твердым намерением сдаться, но им не было никакого дела до тощего запыленного оборванца. Сейчас стражников куда больше занимало спасение их собственных жизней.

Внезапно облако остановилось и замерло над близлежащим холмом, будто бы выжидая. Из пустыни дул обжигающий ветер, но не приносил с собой ни песчинки. Так прошло несколько дней. Постепенно стало очевидно, что за воротами притаилась гигантская стая прожорливой африканской саранчи, от которой нет спасения. Все горожане слышали о нашествиях саранчи, но в прошлый раз она объявлялась в Алжире так давно, что об этом помнил лишь один безумный старик Талал, что днем и ночью молился нагишом на городских площадях.