Мариша Пессл - Проснись в Никогда

Никто не проронил ни слова. Все потрясенно слушали разинув рот. Чего стоила одна только поза Марты: прямые плечи, спокойный взгляд. Она не была больше заумной чудачкой, которая невпопад отпускала несмешные комментарии и намного свободнее ориентировалась в андеграундном фантастическом романе, нежели в реальном мире. Это была новая Марта, многому научившаяся у Белороды. Она излучала уверенность в себе. Я понятия не имела, к чему она ведет, но речь ее была досконально продумана: все слова тщательно выбраны, отполированы до блеска и нанизаны в строгом порядке, словно драгоценные камни в замысловатом ожерелье.

– Никогда реально, – продолжала она. – Чтобы понять его и подчинить себе, мы должны сначала понять и подчинить себе друг друга. Я все обдумала. Надо отложить вопрос о том, кто достоин жить. Мы к этому не готовы. Пока не готовы. Сначала мы должны разгадать другую тайну. Она не давала покоя каждому из нас с тех пор, как все это случилось.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Кэннон.

– Джима.

Казалось, в воздухе сверкнул меч и приземлился у наших ног – так подействовало на всех это имя.

– Это было самоубийство, – прошептала Уитли.

Марта устремила на нее ледяной взгляд:

– Ты хочешь сказать, что действительно веришь в самоубийство?

Уитли предпочла промолчать.

– Я успела изучить Никогда, – вновь заговорила Марта. – Кроме всего прочего, мы способны стать лучшими в мире детективами. Мы можем возвращаться на место преступления сколько угодно раз. Можем опрашивать очевидцев. Свидетелей. Полицию. Каждого учителя, уборщика и ученика. Можем все тщательнее продумывать свои вопросы, манипулировать, угрожать, шантажировать. Для нас не существует ни правил, ни наказаний. Мы можем выяснить, что случилось с Джимом. Раз и навсегда.

Марта устремила взгляд своих черных глаз прямо на меня, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки.

– Но его дело так и осталось нераскрытым, – заметил Кэннон.

– Угу, – вполголоса подтвердил Киплинг. – Расследование зашло в тупик.

– На полицию давило школьное начальство, требуя закрыть дело как можно скорее. Чем раньше все поверят в самоубийство, тем скорее в Дарроу перекрасят окровавленные стены. Этого хотели наши родители. Они хотели поскорее замять скандал, выставить Джима очередным мальчишкой-мечтателем, который был заранее обречен. Легенда о Джиме Мейсоне должна была превратиться еще в одну школьную страшилку.

– Значит, в обозримом будущем нам предстоит сделаться Шерлоками, – подытожила Уитли.

– А мне всегда нравились костюмы в елочку и собаки-ищейки, – поднял бровь Киплинг.

– Я в деле, – заявил Кэннон.

– Я тоже, – прошептала Уитли.

– Беатрис? – спросила Марта.

Все посмотрели на меня. Я не стала опускать глаза, хотя сердце гулко бухало.

Наконец-то! Мы собирались выпустить льва из клетки. Приступить к подъему «Титаника». Извлечь на свет божий труп, замурованный в стену в ту ночь, когда мы отправились на поиски бочонка амонтильядо.

Мы собирались выяснить, что случилось с Джимом.

С моим Джимом.

Началась игра в кошки-мышки.

Загадочные обстоятельства гибели Джима Ливингстона Мейсона всегда казались мне чем-то нереальным, несмотря на то что я лично присутствовала при этом.

Я вспоминала во всех подробностях события годичной давности, сидя в компании четверых моих бывших лучших друзей в библиотеке Уинкрофта, и не могла отделаться от ощущения, что пытаюсь вспомнить правила воображаемой игры, в которую играла в детстве.

В выпускном классе, когда до экзаменов оставалось всего ничего, мой бойфренд Джим вдруг пропал.

Два дня спустя его нашли мертвым, плавающим в затопленном карьере Вулкан.

Джим стал моей первой любовью, хотя эти слова нисколько не отражают того, кем он для меня был на самом деле. Он был моим месяцем. Голосом в моей голове. Моей кровью. Все скажут вам, что увлечения юности недолговечны и не стоит воспринимать их всерьез, но я готова была поклясться: к нам с Джимом это не относилось.

Он был невероятно красив – настоящий герой восемнадцатого века, скачущий по прериям: высоченный, с медово-ореховыми глазами, непокорными черными волосами и улыбкой человека не от мира сего. Но было в нем еще кое-что. Он был полон жизни. Если жизненную энергию можно уподобить течению реки, в Джиме оно было настолько бурным, что могло оторвать вам пальцы. Он проживал самый обыкновенный понедельник с такой страстью, будто хотел поделиться с окружающими величайшей тайной мироздания до наступления вторника. Балбес, король прилипчивых мелодий, ходячая двусмысленность, любитель шокирующих романтических жестов, – например, через неделю после знакомства он подарил мне винтажную бриллиантовую булавку в виде шмеля. Он посвятил мне песню, которую назвал «Шея королевы». Хуже всего, что эта жизненная сила притягивала к нему всех подряд. Он был фонарем на крыльце в темную ночь. Мужчины и женщины, старики и молодые вились вокруг него нескончаемым хороводом, точно внимание Джима Мейсона было водой внутри чудотворной купели в Лурде. И я не могла их винить. Рядом с ним они возвышались в собственных глазах и чувствовали себя не такими одинокими.