Станислав Сивриев - Теплый лед

— Мать его, эсэсовца!.. Земля кипит. Я кричу: «Да тут живого человека не осталось, притащим командиру не пленного, а падаль! А как артиллерия посместилась, иди-ка глянь! Отовсюду на нас с пулеметами… Ракеты светят и снимают с тебя подштанники! Догола раздевают. Да тут не мы пленного возьмем, а нас мигом, как кур, переловят». Только одна перебежка нужна была до окопа, да чьими ногами бежать? Поворотили мы и — вперед, вперед…

Какой-то хитрец подъел:

— Да назад, назад…

Солдат огрызается:

— Тебе-то чего? Ты сходи-ка в такое полымя, а потом я тебя поспрашаю, где перед, а где зад!..

Да, не впитали еще в себя наши подметки столько пороху, сколько нужно, но обязательно впитают. Сейчас наши вернулись с пустыми руками, но в следующий раз руки не будут пустыми.

Хорошо немцам пустила кровь дивизионная артиллерия! Укус, видно, до кости достал — стрельба утихла. Надо же человеку отдохнуть! Даже в мирное время не всякое изменение к хорошему хорошим оборачивается. А ведь мы на фронте!.. Если клуша затихла в гнезде, поди узнай, что она высидит, не болтуна ли?

День уже перевалил на вторую половину, и земля оттаяла. Наваленная над землянками, она процеживает через накат мутные капли. Солнце окрепло, его опаловый мячик мелькает в щелях разорванных облаков, пропадает и появляется вновь. После ночного мороза равнина показывается на свет, как в день сотворения. Как в день сотворения после глухого мрака, она светится и борется с качкой. Кругом клокочет вода, жужжат пчелы, и эти звуки вдыхают в землю радость жизни.

Накануне сумерек две остроконечные колокольни церкви Надятада вонзаются в зарево заката. Постепенно зарево становится фиолетовым, темнеет, над окопами разносится дыхание холода. Снова стемнело. Разбитые балки бетонного моста, торчащие из канала, как обглоданные кости, растворяются в сумраке. Этот мост мы называем мостом смерти, хотя на нем не погиб ни один солдат. Название мы выдумали сами, чтобы было страшнее, чем есть на самом деле. Впечатлительные корреспонденты газеты «Фронтовик» часто пишут о нем. Понимать написанное надо так: нога их вступала на место, напоенное кровью, овеянное смертью павших храбрецов, подвигом санитаров, вытаскивающих раненых под пулеметным огнем. А ведь дело обстоит вовсе не так. Ночью, переправляясь через канал, чтобы доставить пищу и боеприпасы для закрепившейся в кирпичной мельнице роты, мы даже отдыхаем между изуродованными фермами. Так было вчера, так было позавчера: немного тишины, немного пулеметных очередей, один-другой взрыв мины, ровно столько, сколько надо, чтобы мы не перестали уважать себя как фронтовиков. А сегодня? До каких пор немец будет молчать? И почему молчит? Немцы — солдаты опытные: учуяли, что нам до зарезу нужен пленный. Сейчас хотят понять, почему мы так нетерпеливы.

Время пропеть петуху, но он не пропоет. Где-то затрещал пулемет. Фронт, некому петь для нас серенады… Острый ветерок ребрит лужи корочкой льда. Мрак слегка рассеялся, стал синеватым и прозрачным. Луны нет. От холода посинели и звезды. Синее звездное сияние замерло неподвижно над равнинами, лесами и болотами. Ночной венгерский пейзаж — подобие земли. Но не подлинная земля, не настоящая равнина, деревья и снег…

Поручик Фырталев входит в землянку, снимает перчатки и приседает на корточки у железной печки погреть руки. Губы его потрескались, того и гляди кровь брызнет из них, а он забыл о губах, прислушивается:

— Не нравится мне это. В боевом охранении что-то происходит.

В низине около командного пункта роты гремят взрывы ручных гранат.

— Вытянись ты да поспи, — говорю ему. — Всю ночь мерз в окопах. Как рассветет, разберемся, что было.

Фырталев устраивается на нарах как есть, в сапогах. Адъютант укрывает его двумя одеялами. Дверца печки краснеет, пышет теплом. Только что разговаривали, а поручик уже спит. В его простуженной груди что-то тонко посвистывает, унося и меня в дрему…

Сколько мы спали? Солнце поднялось и искрит заиндевевшие ветви леса Ганайоши. Перед штабом весь взвод связи. Поручив Торозов, которого солдаты за глаза называют Тормозовым, идет о зеленой папкой под мышкой, ступает на носочки, чтобы не запачкать сапоги грязью.

— Почему не расходитесь? — кричит поручик. — Смотрите, какая бонбоньерка с карамелью. Одной паршивой мины достаточно, чтобы всех сразу подкоптить.

Солдаты посмеиваются. Торозов доволен, что сказал такое, от чего другие смеются, а сам приклеивается к «бонбоньерке», чтобы поинтересоваться происшедшим.