Станислав Сивриев - Теплый лед

Генерал идет между шеренгами солдат. От него исходит приятное благоухание. Вот он рядом и в то же время так далеко. Одним словом — генерал. Разве какой-нибудь Минё или Нанё осмелится рассказывать ему о своих мелких делах? Как он может жаловаться, когда в горле пересохло и губы слиплись, а от красных лампасов в глазах рябит…

Командир батареи полка подпоручик Стойчев — спица от большого колеса. Не оборачиваясь, он угадывает, что генерал остановился около фельдфебелей. Подпоручик незаметно для других записывает в блокноте для донесений: «Ничего страшного! Им деньги платят…» Он отрывает листок, скатывает из него шарик и бросает командиру противотанковой батареи. Если бы он мог добросить скомканную бумажку до вершины пирамиды, командир полка понял бы, что, чем сильнее сужается пирамида, тем больше становятся оклады, тем меньше остается причин для переживаний…

У майора Панкова красивая жена и низкая зарплата. Зарплата низкая, но красивая жена перевешивает чашу весов, и накопившаяся обида улетучивается, как дым. Когда есть что терять, становишься трусом. Так Панков стал Паниковым. За день до инспекторской проверки он уходил из канцелярии дружины и возвращался, снова уходил и возвращался, намереваясь опустить в ящик записку о чем-то важном, что позволило бы ему смотреть на мир открытыми глазами. Этот крупный мужчина кажется сейчас таким маленьким. Рассказываю ему о том, как подвыпивший Ганё Лечев каждую курицу за две считал — одним словом, намекаю ему, что когда на банкете рекой польется красное вино, то и командир дивизии посчитает курицу за две. Рассказываю эту историю для того, чтобы майор не переживал раньше времени, но он меня не слышит. Он трогает возле носа несуществующую бородавку и вздыхает:

— Эта египетская пирамида давит на меня даже во сне… Дружина как чистый бокал — звенит и сверкает. Достаточно только одному плюнуть в него… Вот что портит армию: если солдат думает, что он хоть мизинцем может тронуть своего командира, он уже не солдат!..

Подполковник Сарачев — старый служака. Он из тех, кто встречает и провожает в запас генералов, а сам остается все на том же месте. Его удивляет Панков, и Сарачев учит его уму-разуму:

— Все, что делается, делается так, для проформы… Ведь у солдата, который будет плевать в твой бокал, есть сосед. Разве он такой профан и не знает, что сосед следит за его каждым шагом и готов выдать его, чтобы только выслужиться! До чего ж ты наивен, Панков… Фельдфебеля я в счет не беру, офицера — тем более! Такие дела на плацу происходят! Начинаются издалека. Тут аукнется, а в Софии откликнется. Но как откликнется, ты этого не услышишь…

По некоторым признакам можно догадаться, что у Панкова наступает просветление и он понимает, что к чему. Оставляем его одного. Пусть идет к жене, может, хоть с ней он найдет покой. Это его вторая забота. Разве может он спокойно смотреть, как жена стреляет глазами по мужчинам? И по крайней мере десяток прощелыг найдется, которые так и норовят заскочить к хозяевам как будто по делу как раз тогда, когда полк находится на полевых учениях. «Ах, госпожа Панкова, какая скука, разве это допустимо в наш просвещенный век?.. Прошу вас, не возражайте! Поедем к Чипакчийским баням. Рыба! Неужели вас не привлекает свежая рыба, поджаренная на берегу Тунджи? А заячье жаркое?.. Мадам, из-за этих революций и войн мы забыли прелести пикников…»

Прохвосты! Да разве не ясно, на какую рыбу забрасывается этот невод?..

Майор Панков сорвет у соседей цветок гиацинта, или ландыш, или ветку сирени, приблизится к жене сзади на цыпочках, а когда мадам обернется, как будто удивленная и испуганная, и, как на провинциальной сцене, «перевернет пластинку», меняя испуг на очаровательную улыбку, Панков звякнет шпорами:

— «В саду моей души все розы только для тебя…»

И красиво, и элегантно…

Куры фельдфебеля Лечева и нравоучения подполковника Сарачева — это уже дело прошлое. Сейчас майор Панков перекладывает саблю из одной руки в другую и старается понять, плюнул ли кто-нибудь в его «бокал»… Генерал идет к командирам дружин, адъютант отходит в сторону и прячет в полевую сумку пустой блокнот. Ему разрешено присутствовать при проверке командиров вплоть до командиров рот включительно. Он знает много секретов; может прикинуться последним олухом и тем не менее будет знать всю подноготную старших офицеров. Но это там, в штабе. Здесь дистанция — два корпуса лошади…

Командир дивизии останавливается перед майором Панковым и поднимает брови. В поднятых бровях — вопрос: «У вас есть жалобы на командира полка?» Пустое дело! Кто станет сам себе могилу рыть? Офицер, который начинает протестовать и жаловаться на своего начальника, уже не офицер! Таких переводят в общество охотников…