Станислав Сивриев - Теплый лед

Двойные лампасы командира дивизии! Их он намерен пришить. Как сказано в библейских книгах: стало тихо, и руки наши тянулись друг к другу и не доставали…

После обеда я понял, что полковник был в министерстве. Появился и исчез. Адъютант министра сказал мне, что он взял приказ и сейчас сидит в ателье военного училища — ждет, укрывшись плащом, когда к его бриджам пришьют двойные лампасы.

Вечером он пришел ко мне домой. Остановился у порога, не спешил подавать руку. Сделал шаг вперед, резким движением руки откинул полу плаща и повернулся ко мне боком. В полутьме прихожей горели лампасы командира дивизии. Он измерил меня взглядом с головы до ног, приподняв брови, и в глазах его светилось торжество победителя. Его слова доходили до меня откуда-то издалека, словно из прошлого:

— Первый список — совсем другое дело!..

Что за времена праведников! Что за ангельский ритуал! Какая вера в смелость слабого перед сильным!..

Какая целомудренная рука написала параграфы устава об инспекторских проверках, чье строевое, невинное воображение представило себе белый лист бумаги как казарменный плац и провело карандашом разграничительные линии между взаимно подчиненными? А когда их проводило, как не догадалось, что след карандаша не забор, не колючая проволока, не минное поле… Раздалась команда: «По местам… марш!» И… исчезли линии, вздрогнули прямоугольники на семнадцатой странице устава. Каждый чеканным шагом идет к своему месту и, оглядываясь, обнаруживает, что заарканен вышестоящим начальником…

Все это я видел собственными глазами и знаю, что к чему, испытал все на своей шкуре и запомнил крепко…

От травы на плацу остались только кое-где отдельные пожелтевшие стебельки. Теплый, ласковый ветер свободно гуляет по плацу, раскачивая и прижимая стебельки к земле. Даже пырей превратили в труху железные подковы сапог и деревянные шлепанцы. Но если к этой трухе добавить хоть немного кукурузной муки, то куры фельдфебеля Ганё Лечева начнут нагуливать жир… По ночам прогуливающиеся с девицами офицеры наталкиваются в темноте Аязмо [14] Аязмо — название живописной местности в Хасковском округе Болгарии. — Прим. ред. на влюбленных школьников. «Предупреждай, букварь, а то наступлю, куда не следует, и покалечу…» Влюбленные подростки исчезают в колючих кустах — пропали чулки у зазнобы!.. Глядя на этот пестрый кустарник, женатые офицеры вздыхают: «Какое место шуры-муры разводить…»

Солнце сейчас просвечивает кусты насквозь; платаны и кипарисы расступились и обнажили землю; сосняк на вершине горы стал низеньким. Это не Аязмо! Разве под таким ветхим одеялом может ночью укрыться столько людей?!

Солнце, которое сделало кусты прозрачными, повисло, зацепившись за ветви акаций. Оно блестит, как начищенная медная тарелка. По зеленым, свежепокрашенным оконным рамам казармы бегают солнечные зайчики. Побеленные известью стены похожи на чистенькие яйца, которые приготовили, чтобы покрасить к пасхе… Капитан Калчев в полной амуниции топчется перед штабом на одном месте, то и дело посматривая на часы. Скоро труба соберет на плац весь полк…

Полк строится, но не так, как обычно. Солдаты — отдельно от начальства; унтер-офицеры и фельдфебели — отдельно от офицеров. Командиры взводов стоят спиной к фельдфебелям, командиры рот — к командирам взводов, командиры дружин — к командирам рот, а командир полка повернулся спиной ко всему полку. Расстояние между начальником и подчиненным — десять шагов. Это для того, чтобы «вышестоящие» не слышали, о чем спрашивают «нижестоящих»… Начинается инспекторская проверка!

Командир дивизии — двойные лампасы, желтые аксельбанты и генеральский крест на шее — идет медленно. За ним следует адъютант с большим блокнотом в руках. Эти адъютанты, как цирюльники, массируют суету в начальнической душе и, пока массируют, нашептывают то одно, то другое, а потом услышанное начинает или благоухать, или сильно попахивать… Генерал идет к солдатам и с улыбкой подсказывает, что они могут исповедоваться перед ним. Если у кого наболело на душе, пусть раскроется, но в меру — фельдфебель не услышит…

Если взглянуть сверху, полк кажется похожим на пирамиду, расчерченную полосами. Основу пирамиды составляют четыре шеренги солдат, вершину — командир полка. Как кол, он торчит одиноко, покинутый подхалимами, униженный сочувствием тех, кто ему предан, и злорадством тех, кто метит на его место. В центре пирамиды застыли по стойке «смирно» унтер-офицеры, готовые лопнуть от напряжения; командиры взводов оглядываются, пытаясь на расстоянии узнать, что происходит; командиры рот смотрят на все с достоинством, их рассеянные взгляды останавливаются на антенне над зданием штаба, но они не видят ее; в узкой части пирамиды командиры дружин, как люди в годах, отстегнули сабли и опираются на эфесы, перенося на них тяжесть то с левой, то с правой ноги. Командир полка оборачивается и смотрит сквозь шеренги стоящих — не для того, чтобы увидеть что-то, а для того, чтобы напомнить кому следует, что он здесь, на своем месте…