Розамунда Пилчер - Собиратели ракушек

— Вот.

Она вложила рюмку в руку матери. Обе молча сделали по нескольку глотков. От неразбавленного коньяка сразу стало теплее и покойнее. Пенелопа слабо улыбнулась:

— Как ты думаешь, это старческая слабость — когда вдруг во что бы то ни стало нужно немедленно выпить глоток спиртного?

— Вовсе нет. Мне тоже нужно было выпить.

— Бедняжка моя. — Пенелопа отпила еще. Цвет возвращался к ее щекам. — Ну вот. А теперь расскажи мне все сначала.

Оливия рассказала. Хотя рассказывать-то было почти нечего.

— Ты его любила, — сказала Пенелопа, когда она замолчала, не спрашивая, а утверждая.

— Да. За тот год он стал частью меня. Он оказал на меня такое сильное влияние, как никто за всю жизнь.

— Тебе надо было выйти за него замуж.

— Он этого и хотел. Но я не могла, мамочка, понимаешь? Не могла.

— Очень жаль.

— Не жалей. Мне так лучше.

Пенелопа кивнула, соглашаясь.

— А как Антония? Что с ней? Бедная девочка. Она присутствовала при этом?

— Да.

— Что с ней будет? Останется жить на Ивисе?

— Нет. Это невозможно. Дом не был собственностью Космо. Антонии негде жить. Ее мать вышла замуж, живет на севере. И по-видимому, средств у нее нет.

— Что же Антония собирается делать?

— Возвращается в Англию. На той неделе. В Лондон. Пару дней погостит у меня. Хочет устроиться на работу.

— Но она еще так молода. Сколько ей теперь?

— Восемнадцать. Уже не ребенок.

— Девочкой она была такая обаятельная.

— Ты хотела бы с ней повидаться?

— Даже очень.

— А ты бы… — Оливия отпила еще глоток коньяка. Он обжег горло, разлился теплом в желудке, прибавил ей силы и храбрости. — Ты не хочешь, чтобы она погостила у тебя? Пожила бы месяц или два?

— Почему ты спрашиваешь?

— По нескольким причинам. Во-первых, я думаю, Антонии понадобится время, чтобы собраться с мыслями, осмотреться и решить, чем ей в жизни заняться. А во-вторых, Нэнси не дает мне покоя, говорит, что доктора не велят тебе после инфаркта жить одной.

Оливия объяснила все без околичностей, прямо, как всегда говорила с матерью, не кривя душой и не прибегая к обходным маневрам. И в этом был один из секретов их особой душевной близости и согласия, благодаря которым они никогда не ссорились даже в самых трудных обстоятельствах.

— Доктора ничего не понимают, — самоуверенно возразила Пенелопа, тоже взбодренная коньяком.

— И я так думаю. Но Нэнси не согласна. И до тех пор, пока с тобой кто-нибудь не поселится, она не выпустит из рук телефонную трубку. Так что, видишь, согласившись приютить Антонию, ты заодно и мне окажешь большую услугу. И тебе самой будет приятно. Тогда на Ивисе вы с ней целый месяц шептались и хихикали. Ты будешь не одна и ей поможешь в трудную пору.

Но Пенелопа еще сомневалась.

— А не будет ли ей со мной скучно? Тут ведь нет никаких развлечений, а она в свои восемнадцать лет уже, наверное, вошла во вкус современной веселой жизни.

— Не показалась она мне по телефону любительницей веселой жизни. Какой была раньше, такой, по-моему, и осталась. Ну а если Антонию потянет к цветным огням, дискотекам и кавалерам, можно познакомить ее с Ноэлем.

Боже упаси, подумала Пенелопа. Но вслух не сказала.

— Когда она приезжает?

— Собирается прилететь в Лондон во вторник. Я могу доставить ее к тебе к исходу той недели.

Оливия вопросительно смотрела на мать, стараясь мысленно внушить ей утвердительный ответ. Но Пенелопа молчала и думала теперь, видимо, о чем-то постороннем и забавном, так как выражение лица у нее сделалось смешливым, глаза улыбались.

— Ты о чем это?

— Да вот, вспомнила вдруг тот пляж, где Антония училась виндсерфингу, и как там повсюду валялись голые тела, прокопченные до черноты, эти пожилые дамы с обвислыми грудями. Ну и зрелище! Помнишь, как мы смеялись?

— Помню и никогда не забуду.

— Счастливое было время.

— Да. Очень. Так можно ей приехать?

— Антонии? Ну конечно, если она согласится. И пусть живет, сколько захочет. Мне будет только лучше: я снова стану молодой.

Так, когда подошел Хэнк, кризис уже разрешился: предложение Оливии было принято, боль, потрясение и печаль на время отодвинуты в сторону. Жизнь продолжалась. Согретая и ободренная коньяком и разговором с матерью, Оливия снова чувствовала себя хозяйкой положения. Услышав звонок, она вскочила и пошла через кухню встретить Хэнка. В руке у него был бумажный пакет, который он, когда состоялось знакомство, вежливо вручил Пенелопе. Она поставила пакет на кухонный стол и, принадлежа к той породе людей, которым только и стоит преподносить подарки, поспешила развернуть бумагу. На свет появились две бутылки, и, когда с них содрали обертку, ее восторг был лучше всякой награды: