Михаил Аранов - Баржа смерти

– Вы ж понимаете. Я рискую. А что Вы мне предложите?

– Я? А что я могу? – Соня старается унять дрожь во всём теле. Её будто окатили ледяной водой. А потом нестерпимый жар. Она чувствует, как пот покрывает всё её тело.

– Вам плохо? – участливо спрашивает старший майор.

– Нет, нет. Всё нормально, – Соня глубоко вздыхает, – сколько Вы хотите денег?

Видит, как лицо чекиста расплылось в широкой улыбке.

– А что же Вы хотите? – потерянно произносит Соня, уже зная ответ Свистунова.

– Вас, моя милая, – шепчет старший майор. Встает из-за стола. Обнимает за плечи Соню. Соня вскакивает. Сбрасывает руки старшего майора со своих плеч.

– Ну, не надо же так. Я же вижу, что мы договорились, – Свистунов улыбается, – так что в пятницу я Вас жду. И документ о судебном решении будет у Вас.

Соня выходит в коридор. Её всю трясёт как в лихорадке. И мысль, как мучительная головная боль, от которой можно сойти с ума: «Только бы Ваня был жив. Будь прокляты все, все. Только бы Ваня был жив».

И настала это проклятая пятница. И вот она стоит перед зеркалом. Сурьмит брови и ресницы. Красит губы кроваво-красной помадой. Юбка, обтягивающая бёдра.

Зимнее пальто. Чернобурка на плечах. Что-то попалось под руку. Швырнула на пол. Разбито карманное зеркало. Жизнь разбита. Блестящие осколки под ногами.

Вот они идут по заснеженной улице Ярославля. Свистунов пытается взять её под руку.

– Нет, нет, – Соня отталкивает его.

В комнате полумрак. На столе вино, фрукты. Свистунов вынимает из кожаного планшета бумагу.

– Это приговор суда, – говорит он.

Соня впивается глазами в текст. «Ради Бога, включите яркий свет! – кричит она.

Над головой вспыхивает хрустальная люстра.

«Десять лет без права переписки», – читает Соня. «Жив», – проговорила она. А дальше – как в тумане. Безвольно проследовала за Свистуновым в спальню. Лежала, ничего не чувствуя. Только ощущение брезгливости. Потом ночное такси до дома.

Перед этим шальной шепот старшего майора: «Будь со мной навсегда». Бумажку с номером телефона он сунул ей в карман. И опять: «Я буду ждать твоего звонка».

Утром она получила письмо от матери из Ленинграда. Мать просила приехать. Отец тяжело болен. Решение пришло сразу. И она уже в кабинете у директора школы. Пишет заявление об увольнении. «Да что Вы? – восклицает Иван Иванович, – как можно!» Но скрыть радость он не в состоянии.

Ленинград встретил слякотью. С серого неба сыпал мокрый снег. Народ, одетый убого и серо, куда-то озабоченно торопился. И чернобурка на плечах Сониного пальто вызывала недоброжелательные взгляды.

Соня оставила свою маму, Анну Давыдовну, сторожить чемоданы у выхода с Московского вокзала, а сама пытается поймать такси. Но все машины проносились мимо.

Снег превратился в дождь. И роскошная Сонина чернобурка под дождём превратилась в драную кошку. Соня взглянула на свои плечи: точно «драная кошка». Вот они с матерью идут на трамвайную остановку. С трудом пробиваются со своими поклажами в переполненный вагон. Время было рабочее. Люди висели на подножках трамвая. Внутри вагона стояла ругань: кому-то наступили на ногу. А какой-то шибко сознательный умник требовал у толстого мужика, который расселся на два места, чтоб тот уступил одно место пожилой женщине. Соня оглядывается и пожилых женщин кроме своёй матери рядом не видит. А Анна Давыдовна сердито шепчет на ухо Соне: «Не гляди по сторонам, а следи за своими карманами». Соня с каким-то нехорошим чувством морщит лоб. А мать извиняется за свой город, утверждает, что всё это не ленинградцы. Это всё приезжие. Ленинградцы такого себе не позволяют. Чего «такого» Соня не спрашивает мать. А умник уже откровенно бросает на Соню призывные взгляды, явно предлагая ей поддержать его гражданский почин, а может быть и большее. И это «большее» особенно раздражает Соню. Она пытается отодвинуться, так чтобы не видеть умника. Но теснота такая, что без скандала протиснуться сквозь толпу совершенно невозможно. Соня последнее время замечала в своём облике что-то порочное, что притягивало взгляды мужчин. А уж сейчас это было просто невыносимо: она ехала на похороны отца. О его смерти мать сообщила, ещё не обняв дочь при встрече. Отец умер, пока Соня ехала из Ярославля.

Двухкомнатная квартира на проспекте Володарского уже полна была родственниками и друзьями. И там всё ещё продолжался спор, где хоронить Наума Исааковича, отца Сони. На еврейском Преображенском кладбище или на Коммунистической площадке Александро-Невской лавры. Наум Исаакович как старый большевик был достоин Коммунистической площадки Александро-Невской лавры. Его ленинградские друзья ещё помнят, как он неустанно повторял, что всякая наука не только должна быть классовой, но и партийной. Как он доносил до студентов эту идею, будучи профессором высшей математики, оставалось загадкой. Но руководство института утверждало, что именно Наум Исаакович есть представитель «плеяды красной профессуры». Правда некоторые злые языки, а где их нет, болтали будто мысль «что всякая наука не только должна быть классовой, но и партийной наукой» принадлежит М. Н. Покровскому [23]. «История – это политика, опрокинутая в прошлое», – любил повторять Наум Исаакович, правда на авторство не претендовал, говорят из уважения к М. Н. Покровскому.