Филипп Клодель - Собачий архипелаг

– Всем нам придется жить с этим подозрением до самой смерти.

Мэр взвесил фразу. Опустив глаза, он заговорил, отчего-то почти шепотом.

– Но ты, ты ведь меня знаешь. Знаешь, что я не пойду на такое чудовищное преступление – бросить в море этих несчастных!

– Я тебя знаю, – сказал Доктор, слова которого можно было трактовать как угодно, в ту или иную сторону. Однако Мэр предпочел придать им смысл, который его устраивал. Он надеялся на оправдание. Доктор продолжил:

– А как назвать то, что ты сделал с Учителем?

Прошлой ночью Бро вновь напомнил о себе, словно взывая к памяти людей. Он издавал гул, долгий, но почти не слышный и, в общем-то, даже приятный, как может быть приятным прикосновение массажного аппарата, хорошо снимающего усталость в ступнях или боль в пояснице.

И в это жуткое утро, пока Мэр и Доктор вот так, молча, стояли друг напротив друга, Бро опять подал голос, однако уже с б о́ льшим нетерпением. На этот раз звуки походили на собачье рычание, недолгое, однако вызвавшее дрожь в стенах и мебели, скрип дверей и падение трех тарелок из серванта Мэра, которые разбились, упав прямо между друзьями, возле их ног, обутых в одинаковые тапочки. Мужчины с любопытством смотрели на разрозненные кусочки фаянса, острые углы которых и обнажившиеся места сколов казались фосфоресцирующими. Затем они снова взглянули один на другого, и каждый спросил себя, не разбилось ли что-то, столь же непоправимо, в этот час и между ними?

Они вернулись к разговору об Учителе и о том, какая судьба его ожидает. Фитиль горел, и теперь не так просто было его потушить. На площади еще с ночи оставались десятки мужчин и женщин – добровольных охранников заключенного, которого они считали своей собственностью и видели себя в роли судей. В отдушину, выходившую в подвал, где до сих пор сидел задержанный, они не переставали выкрикивать оскорбления и угрозы в его адрес.

– Ты не мог бы переделать заключение по поводу малышки?

– Да нет, там написана сущая правда. Девочка давно уже не девственница.

– Мне это известно так же хорошо, как и тебе. Но еще мне известно, что Учитель здесь ни при чем.

– Что ты пообещал девчонке?

– Ничего. Она ненавидит Учителя. Для нее он воплощает все то, чего она лишена: мягкость, преданность, доброту. Она мечтала бы занять место его дочерей, но она – дочь Мехового. Жизнь – лотерея, мы все это знаем. И этого знания бывает достаточно, чтобы желать зла другим. Некоторые начинают рано. Детство – далеко не всегда цветущий сад.

– Тебе придется убедить ее признаться. Ведь именно ты создал эту ситуацию.

– Я делал это для всех нас.

– Тебя никто об этом не просил, но думай так, если хочешь. В любом случае, здесь всегда найдутся люди, которые продолжат верить в виновность Учителя, что бы ты ни сделал, что бы ни сказал. Он должен отсюда уехать, и как можно быстрее. Остров теперь для него не лучшее место. Ведь ты этого хотел, не так ли?

– Остров никогда и не был для него подходящим местом. Впрочем, теперь он не лучшее место и для всех нас.

Мэр присел на корточки и принялся подбирать осколки.

– Ты что, собираешься их склеивать?

– Зачем говорить такие глупости?

Было решено отправиться к пленнику и освободить его. Доктор охотно согласился составить Мэру компанию. Через недолгое время, помывшись и переодевшись – а Мэр к тому же побывал у Мехового и переговорил с его дочкой, – они встретились перед церковью, напротив ратуши. День едва наступил, но уже обещал быть по-прежнему нестерпимо знойным. Неба будто не существовало, оно растворилось в раскаленной свинцово-серой пелене слоистых облаков, сквозь которую лишь изредка проглядывало солнце. Послышался гудок парома, покидавшего гавань и навсегда увозившего от них Комиссара.

«Часовые», остававшиеся на площади, увидев Мэра и Доктора, приблизились к ним. От бессонной ночи и ненависти лица людей стали серыми и походили на старую мятую бумагу. У мужчин на щеках неопрятными черными точками проступила щетина, а лица женщин, с кожей цвета помоев, красными глазами и сухими губами, напоминали причудливые физиономии на абстрактных картинах. Островитян охватила одна лихорадка – жажда смерти, та, что овладевала в прежние времена толпой перед эшафотом, когда отрубленная голова и хлещущая кровь вдруг придавали ее жизни мгновенный и жестокий смысл, предлагая ей глоток могущества и наслаждения, пусть и единственный.

Слов Мэра оказалось недостаточно, чтобы успокоить людей. Их лишали того, что в течение нескольких часов стало для них смыслом существования, их обкрадывали, выворачивая карманы. Какое им дело было до того, что лживые доводы девочки неверно истолковали, что Доктор ни в чем не был уверен, что сам Комиссар снял обвинения с подозреваемого?