Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

Доктор Джеймс О. Инканденца, кинорежиссер и почти скопофил в плане очевозможностей и толп, ни разу не пропускал этого зрелища, когда был жив и в городе. Хэл и Марио тоже повидали их немало. Как и некоторые жильцы Эннета, хотя не все были в состоянии это запомнить. Кажется, во всей метрополии Бостона нет человека, который не видел хотя бы одного осушения пруда. Это всегда один и тот же мрачный ноябрьский денек с северо-восточным ветром, в который если бы ты сидел дома, то ел бы супы земляных тонов на теплой кухне, слушал ветер за окном и радовался про себя крову и очагу. Каждый год, когда приезжал Сам, все было одно и то же. От лиственных деревьев уже оставались одни скелеты, сосны разбивало параличом, измочаленные ивы хлестало ветром, невзрачная трава хрустела под ногами, водяные крысы улавливали осушательное настроение первыми и в бегстве скользили, как ночь, к цементным берегам. Всегда – толпа в густеющих кольцах. Всегда – ролики на тропинках сада, парочки под руку, фрисби вдалеке над хребтом, на другом склоне сада, с которого не видно пруда.

Директор Департамента неопределенных служб Соединенных Штатов Родни Тан стоит у грязного окна почти все утро, задумчивый, его поза – армейское «вольно». Протоколист, помощник, заммэра и директор Управления службы лечения наркотической зависимости и психических расстройств Массачусетса, а также региональные оперативники Неопределенных служб Родни Тан-мл. 257и Хью Стипли 258тихо сидят в конференц-зале за его спиной, стенографическая ручка Греггапротоколиста застыла на полуслове. Окно восьмого этажа открывает вид до самого хребта холма на другом конце сада. Над хребтом тудасюда сонно парят два фрисби и что-то вроде выпотрошенного кольца фрисби, иногда ныряя за холм и пропадая, на миг, из зрительного поля Тана.

Чтобы одновременно придать своей проблемной коже и качественный загар, и суровую обветренность, аспирант-лаборант-инженер с WYYY-109 МТИ лежит с голой грудью на серебристом термозащитном одеяле – сувенире из НАСА, крестовидно распластавшись примерно под углом кресла-реклайнера на дальнем склоне Городского сада. Тот выходит на Арлингтон-стрит, в юго-западном углу сада, где хребет холма скрывает вид на бассейн пруда, будку для туристов, павильон, узел радиальных тропинок и гигантские окислившиеся статуи рядка утят в честь бессмертной и любимой классики Роберта Макклоски «Дорогу утятам!». Единственный другой склон сада – чаша теперь уже бывшего пруда. Травяной уклон, не очень крутой, спускается к Арлингтон-ст. и являет собой просторную дернистую поляну, безопасную в плане собачьих какашек, потому что собаки не ходят в туалет на негоризонтальной поверхности. На хребте над головой инженера парят фрисби, там же в тряпичный мяч голыми посиневшими ногами играют четверо гибких мальчишек. Температура 5 °C. У солнца приглушенный осенний оттенок, будто его положили под несколько стекол. Ветер колючий и неустанно забрасывает непришвартованные края одеяла НАСА на тело инженера. На оголенной коже теснятся пупырышки гусиной кожи и прыщи. Термозащитное одеяло цвета металлик и голый торс аспиранта-инженера – единственные одеяло и торс на холме. Он лежит раскинувшись, целиком подставившись слабому солнцу. Аспирант – инженер WYYY – один из приблизительно трех дюжин человеческих тел, разбросанных по крутому холму, человеческого множества без порядка, общности и какой-либо связи, напоминающего скорее хворост на опушке. Загорело-обветренные чумазые люди в парках без молний и разных ботинках, некоторые из них – постоянные обитатели сада, все спят или находятся в прострации различного происхождения. Свернувшись, на боку, поджав колени, закрытые ко всему. Другими словами – ютятся. С одного из офисных зданий на Арлингтон-ст. тела кажутся чем-то рассыпанным с большой высоты. Ветеран с высоты птичьего полета, скорее, сравнил бы множество тел с полем боя после боя. За исключением тела инженера WYYY, все покрыты городской шелупенью, небритые, с желтыми пальцами и бронзовым загаром от уличной жизни. Вместо одеял у них куртки и скатки, а для банок и бутылок – старые сумки с веревочными ручками и мешки «Радость». Еще здоровые туристические рюкзаки, без какого-либо цвета. Иначе говоря, одежда и принадлежности – того же цвета, что и их хозяева. У некоторых стальные тележки из супермаркетов с пожитками, подпертые на склоне телами владельцев. Одного из владельцев тележек стошнило во сне, и рвота лавой движется в направлении свернувшегося тела другого человека, что ютится ниже по холму. У одной из тележек, из дорогого «Хлеба & Зрелищ», на ручке для удобства остроумно приделан калькулятор, чтобы шопперы подводили промежуточные итоги во время покупок. Ногти лежащих – цвета сепии, а рты – какие-то беззубые, неважно, есть у них зубы или нет. Время от времени среди них приземляется фрисби. Над ними и позади раздается тряпичный звук ног, бьющих по мягкому мячу. Поближе к инженеру спустились два тощих мальчика в вязаных шапках, тихо клянча «закурить», игнорируя прочие тела, которые, любому понятно, не могут похвастаться достаточным для приобретения «закурить» оборотным капиталом. Когда глаза инженера открыты, он единственный на склоне видит круглые брюшки поднимающихся ввысь уток, которые ловят термический поток с холма и заворачивают налево, к югу. Его футболка с надписью «WYYY-109», ингалятор, очки, «М. Физзи» и лежащая переплетом вверх «Металлургия кольцевых изотопов» – за краем отражающего одеяла. Его торс бледный и ребристый, грудь покрыта твердыми кнопками шрамов от угрей. Трава на холме еще подает признаки жизни. Рядом с одним-двумя из разбросанных тел – черные банки выгоревшего керосина «Стерно». Поляна частично отражается в витринах, офисных окнах и стеклах проезжающих машин на Арлингтон. Оттуда сворачивает и впечатляюще параллельно паркуется у подножия холма заурядный белый фургон модели то ли «додж», то ли «шеви» Слева снизу от инженера на четвереньках стоит человек в древней шерстяной шинели со складов НАТО, его тошнит. Нитки химуса свисают изо рта и отказываются отделяться. В них кровавые прожилки. В его позе на неровном склоне есть что-то собачье. У ближайшей к инженеру свернувшейся фигуры, бессознательно подпирающей передние колеса тележки, ботинок только один, и тот без шнурков. Носок на босой ноге – пепельного цвета. Не считая надписи «Инвалид» на номерах, единственные незаурядные детали фургона, стоящего на холостом ходу у обочины далеко внизу, – тонированные окна и тот факт, что фургон чист и навощен примерно до половины филенчатого бока, но выше этой линии – грязный, ржавый и позорно заброшенный. Инженер поворачивает голову туда-сюда, чтобы загар ровно лег на весь подбородок. Фургон у обочины стоит далеко внизу, между его пяток. Некоторые тела на холме свернулись вокруг бутылок и трубок. Вокруг них стоит аромат – крепкий и агрокультурный. Аспирант-инженер обычно не загорает и обветривается одновременно, но в последнее время возможности обветриться представлялись редко: с тех пор как Мадам Психоз с «60 + /-» неожиданно исчезла на больничном, аспиранту-инженеру ни разу не хватало духу выбраться на бороздчатую крышу Союза и мониторить заменяющие передачи.