Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

Тогда в душную приемную вошел Орто Стайс, в мокрой рубашке и лоснящимся ежиком с корта, с «Уилсонами» наперевес, и направился прямо к нисходящему потоку воздуха из решетки кондишена у предбанника кабинета Тэвиса. Одежда Стайса была подарком от «Филы», и на любые матчи он надевал все черное, и в ЭТА и на турнирах его называли «Тьма». У него были ежик и зачатки брылей. Они с Хэлом едва кивнули друг другу, как люди, которые так хорошо знакомы, что не тратят время на вежливость. У них были похожие стили, хотя Стайс чаще играл у сетки. Он поднял руку к глазам и слегка наклонил голову в сторону света ламп из кабинета.

– Наш малыш там еще надолга?

– А ты как думаешь?

Тэвис же говорил:

– Вот чем мы тут занимаемся: мы тебя очень осторожно и избирательно ломаем, разбираем как маленькую девочку и собираем как теннисиста, который выйдет на корт против любой маленькой девочки в Северной Америке без всякого страха перед пределами. Избавленной от балласта, зашоренность которым тебе сейчас мешает. Маленькая девочка, для которой корт станет зеркалом, и в его отражении не будет ни иллюзий, ни страхов.

– Счас пойдет тема про черепушку, – сказал Стайс. Хэл следил, как руки и ноги Стайса покрываются гусиной кожей, пока он стоял под струей холодного воздуха, поднял лицо и глубоко вздохнул, прижав экипировку к груди.

– Одна из возможных понятных формулировок – прямо сказать тебе, что мы очень нежно разберем твой череп, а обратно его соберем с развившейся шишкой понимания и небольшим углублением на месте инстинкта страха. Я изо всех сил стараюсь описать все для тебя в понятных и комфортных категориях, Тина. Хотя, должен признаться, мне всегда некомфортно как-либо подгонять вступительную речь под любого человека, так как я ревностно берегу – и как человек, и как педагог – свою репутацию правдоруба, – говорил Тэвис. Слышимая улыбка. – Это один из моих личных пределов.

Стайс удалился, даже не попрощавшись с Хэлом. Они чувствовали себя совершенно свободно друг с другом. Годом раньше, когда Хэл еще числился в юношах 16 лет, все было иначе. Хэл услышал, как Стайс чтото кому-то сказал в вестибюле. Отчасти впечатление, что Ч. Т. где-то за пределом фокусного расстояния твоего глаза, возникало от того, что две половинки его лица не складывались в единое целое. Не так страшно, как в лице жертвы инфаркта или инвалида; отчасти проблема была в неуловимости, какой-то расплывчатости личности, с которой Тэвис боролся, как бы снимая крышку черепа и без всяких предупреждений или просьб вываливая перед тобой мозг; все это было частью его зацикленного на себе безумия.

Между уходом Орто Стайса и приходом Маман Хэл напрягал лодыжку и наблюдал, как она меняет форму под несколькими носками. Он встал и пару раз пробно перенес на лодыжку вес, затем сел и опять понапрягал, очень внимательно наблюдая за сменой формы. Из-за чего он внезапно понял, что перед душем собирался спуститься и втайне накуриться в насосной, – ему не пришло в голову договориться с Тьмой пойти на ужин вместе, раз Стайс тоже пропустил ужин. Его нутро издавало такой звук, как чайники, на которых нет свистка, и потому они, когда закипают, просто бурлят. Для настоящего спортсмена пропустить прием пищи – обречь себя на ужасное метаболическое расстройство.

Через некоторое время под притолоку приемной опустила голову и вошла Аврил Инканденца, заведующая учебной частью ЭТА, на вид свежая и нетронутая жарой. В руках у нее была пачка с путеводителями для Ориентации в привычной красно-серой папке.

Маман имела привычку в любом помещении становиться точно в центре, чтобы ее было видно из любой точки. Это в ее натуре, и потому в какой-то степени дорого Хэлу, но все-таки и бросалось в глаза, и нервировало. Его брат Орин во время вечернего раунда «Семейной викторины» однажды описал Аврил как Черную дыру человеческого внимания. Хэл мерил шагами приемную, приподнимаясь на носке левой ноги, стараясь вычислить точный уровень физического дискомфорта. Тогда она и вошла. Хэл и Маман всегда приветствовали друг друга как-то экстравагантно. Когда Аврил вошла в комнату, вся ходьба редуцировалась до вращения по орбите, и траектория Хэла стала приблизительно круговой вдоль периметра приемной, тогда как Аврил присела на стол секретаря, скрестила ноги и извлекла портсигар. Когда они с Хэлом оставались наедине, ее манеры всегда становились очень небрежными и почти мужскими.

Она последила за его походкой.