Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

Площадь Инмана – тоже место, куда Гейтли теперь ходит редко, потому что это в кембрижском Маленьком Лиссабоне, населенном португальцами, а значит, и бразильцами в старомодных клешах и костюмах с яркими воротниками из 70-х, которые они так и не смогли забыть, а где дискоизированные бразильцы – там и кокаин, и наркотики. Бразильцы в этом районе – очередной уважительный и рациональный довод ехать с превышением, для Гейтли. Плюс Гейтли ура-патриот, а северная мешанина Центральной площади и забитая Проспект-стрит – поездочка через чужеземные края без единого копа на виду: билборды на испанском, гипсовые мадонны в огороженных дворах, сложно плетенные виноградные беседки, которые сейчас захватили и захватали сети голых древесных лоз в палец толщиной; рекламы лотерейных билетов на каком-то недоиспанском, все дома – серые, еще больше ярких пластмассовых мадонн в монашеских прикидах на облезших передних крылечках, лавки и бодеги, тачки с низкой посадкой, припаркованные в три ряда, и свешенная с балкона второго этажа сцена поклонения волхвов в полном составе, бельевые веревки между зданиями, теснящиеся серые дома в длинных рядах с крошечными засыпанными игрушками двориками, и при этом высокие, дома, словно вытянулись от того, что их сдавили с боков. Между испанскими трехэтажками-близнецами тут и там влеплены пара канадских и принадлежащих канашкам магазинчиков, которые здесь кажутся угнетенными, одинокими и т. д. Вся улица – помойка с колдобинами. Бесполезные ливнестоки. Толстозадые телки с ногами, втиснутыми, как сардельки, в дудочки, и всегда в сумерках по трое, с волосами странного светло-каштанового цвета, в который обычно красятся португалки. Вывеска на лавке, которая на старом добром английском радует: «Забиваем куру ежедневно». Дорогой бар пабного типа «Джаз у Райла», мужики в твидовых кепках с торчащими под разными углами вересковыми трубками во рту, беседующие дни напролет за пинтой теплого стаута. Гейтли всегда казалось, что темное пиво на вкус как пробка. Интригующее одноэтажное здание медицинского вида с этаким тимпаном над дверью из тонированного стекла с табличкой, гласящей «Полное уничтожение конфиденциальных материалов», куда Гейтли всегда хотелось заглянуть, чем же таким там занимаются. Маленькие португальские рыночки с такой едой на лотках, что даже непонятно, какой вид животных это был при жизни. Как-то раз в португальской забегаловке на восточном конце площади Инмана кокаиновая шлюха убеждала Гейтли попробовать нечто с щупальцами. Он обошелся бутербродом. Теперь Гейтли просто проносится через Инмана, не глядя, направляясь к «Х & З» на приличной северо-западной стороне, что ближе к Гарварду, – все светофоры вдруг зелены и приветливы, в десятицилиндровом кильватере «Авентуры» всплескивается поземка из брошенных флаеров, целлофановых пакетиков, пачек из-под снеков, шелухи шприцов, бычков без фильтра, в общем мути, и расплющенного стаканчика «Миллениал Физзи», как из киоска, и она крутится в выхлопах, поземка, движется за ним, пока последний жемчужный краешек солнца за мешковатыми тучами проглатывают несметные Санкта-сан-чего-то-там и потом флероны белых протестантских церквей дальше к западу, ближе к Гарварду, стойкая в своем кружении даже на 60 км/ч благодаря сильному западному ветру, пока солнце не заходит и каньон Проспект-стрит, фонари на которой не работают по тем же муниципальным причинам, по которым она в таком заброшенном состоянии, не заполняет тихо сине-черная тень; кое-что из мусора, поднятого и вскруженного Гейтли, плотный расплющенный стаканчик «МФ», подхваченный в падении случайным порывом, вращаясь, пойман под каким-то аэродиновым углом и, кружась, летит в витрину некоего «Антитуа Интертеймент» 203на восточной стороне улицы, и врезается – с громким щелчком вощеного донышка – врезается в стекло запертой двери магазина со звуком, больше всего на свете напоминающим стук костяшками, так что через минуту из тусклого света задней комнаты появляется дюжая, бородатая, основательно канадская фигура в неизбежной канадской фланелевой рубашке в клетку, и вытирает рот сперва одним рукавом, потом другим, и открывает дверь с громким скрипом петель, и озирается, пытаясь понять, кто стучал, с далеким от приветливого видом из-за того, что ее потревожили, как выдают рукава, за ужином с иностранными блюдами, а также, вдобавок к раздраженному выражению, с нервным и эмоционально бледным видом, который могут объяснить «Х» мелкокалиберных патронташей на клетчатой груди и довольно абсурдно большой револьвер 44-го калибра, заткнутый за пояс и растягивающий джинсы. Равно дюжий партнер и брат Люсьена Антитуа Бертран – на данный момент все еще в задней комнате, где они ночуют на койках с серьезным арсеналом под ними, слушают радио CQBC, строят козни, курят убийственную американскую гидропонику, режут стекло, шьют флаги и готовят на «Стерно» [145] Топливо в консервных банках. в дорогой туристической посуде из «Л. Л. Бин», едят там Habitant soupe aux pois, бутерброды с мелассой из «Хлеба & Зрелищ» и какие-то вытянутые синеватые котлеты из мяса, которое здравомыслящий американец даже не захочет рискнуть опознать, – Бертран всевечно хохочет на квебекском и говорит Люсьену, что с радостным нетерпением ожидает дня, когда Люсьен забудет проверить предохранитель кольта, прежде чем сунуть его за джинсы и пойти бродить по лавке в подбитых гвоздями башмаках, от которых позвякивает и подпрыгивает каждый товар из отражающего и дутого стекла. Неавтоматический револьвер, он сувенир сотрудничества. Раз-два работавшие в сотрудничестве с сепаратистской/антионанской FLQ, они в целом представляют из себя не самую устрашающую ячейку инсургентов, Антитуа, более-менее одиночки, самодостаточные, мономитотическая ячейка, эксцентричная и практически некомпетентная, нежно оберегаемая их покойным региональным патроном мсье Гийомом Дюплесси с полуострова Гаспе, отвергнутая FLQ после убийства Дюплесси и поднятая на смех другими, более зловещими антионанскими ячейками. Главный – Бертран Антитуа, мозг группы, просто по умолчанию, ведь Люсьен Антитуа – один из очень немногих уроженцев Notre Rai Pays, не знающий французского, так и не выучил, и потому обладает очень ограниченным правом вето, даже когда речь заходит о таких легкомысленных планах Бертрана, как повесить флаг с флер-де-лисом и рукояткой меча вместо стебля на нос памятника американовому герою Гражданинской войны на Бойлстон-ст., пусть его на следующее же утро срежут скучающие онанские жандармы – chiens-courants [146] Легавые (фр.). , или приклеить открытки с оплаченным наложенным платежом партии ЧПСША Sans-Christe Джентла к кирпичам, или украсить половички с астротерфным образом Sans-Christe Джентла и безвозмездно распространять их через инсургентскую сеть по хозяйственным магазинам, – ребяческие и в общем скорее жалкие жесты, которые мсье Дюплесси предотвращал бы с добрым смехом, дружелюбно похлопывая по шар-бабе плеча Бертрана. Но мсье Дюплесси стал мучеником – погиб, и лишь ОНАН может быть настолько тупым, чтобы верить, будто Командование настолько тупое, чтобы верить, типа это был несчастный случай с заложенным носом во время ограбления. И Бертран Антитуа, впервые после смерти Дюплесси и отвода FLQ предоставленный самому себе с тех пор, как братья забили свое вседорожное транспортное средство качественными экзотичными стеклянными товарами ван Баскирка из Монреаля и оборудованием для стеклодувов, метлой, оружием, туристической посудой, смешными открытками, мылом-приколом с черной пеной, старыми нелепыми никому не интересными картриджами 3-й Сетки «ИнтерЛейса», наручными шокерами и неработающими, но популярными рентгеновскими очками и отправились по остаткам Provincial Autoroute 55 / шоссе США 91 в защитном одеянии, которое они сбросили и закопали к югу от онанского КПП в Беллоус Фоллс, Вермонт, у Выпуклости, засланные как примитивный двуклеточный организм создать респектабельное прикрытие, содействовать другим ячейкам и инсургировать и терроризировать жалкими и никчемными антиэкспериалистскими способами, – теперь Бертран проявил во всей красоте ранее держимый Дюплесси в узде дар на бестолковую трату времени, включая выход на рынок вредных препаратов, чтобы сломить дух молодежи Новой Новой Англии – как будто бы американовая молодежь и без того не более чем бездуховная, по молчаливому мнению Люсьена. Бертрану даже хватило легковерия при общении с морщинистым длинноволосым человеком многих почтенных лет в пиджаке Неру, украшенном узором пейсли, равно немалых лет и непонятной кепке с вышитым скелетом, играющим на скрипке, спереди, а также в самых глупообразных видом маленьких круглых проволочных очках с розоватыми линзами, а также постоянно образовывавшим пальцами руки букву «V», направляя сию букву «V» в огород Бертрана и Люсьена, – Бертран считал жест скрытым подтверждением солидарности с патриотической Борьбой и означал «Victoire», но Люсьен подозревал американовую вульгарность, издевательски адресуемую человекам, которые не поймут элемент оскорбления, прямо как в оказии с садистским учителем Люсьена в ecole-speciale [147] Спецшкола (фр.). Сент-Анн-де-Мона, который во Второй форме [148] Уровень обучения, примерно равный 7–8-м классам. многие недели учил Люсьена говорить «Va chier, putain!», что по его (учителя) заверениям означало «Смотри, maman, я научился говорить по-французски и, следовательно, могу наконец выразить свои любовь и преданность тебе», – Бертрану хватило простоты согласиться на бартер с этим человеком, в ходе которого за старинную голубую лава-лампу и аптекарское зеркало лавандового оттенка они обретали восемнадцать древних пастилок, заурядных видом, которые, по заверениям длинноволосого почтенного человека на исковерканном французском с западно-швейцарским акцентом, являли собой 650 мг trop formidable [149] Невероятно сильнодействующий (фр.). вредного препарата, более недоступного рынком и гарантировавшего окунуть их в опыт, по сравнению с которым самый дикий психоделический трип будет денечком на массажных столах курорта с горячими источниками в Базеле, а также вдобавок к тому мусорный пакет для кухонной урны, полнящийся древними замшелыми картриджами «Только для чтения», sans каких-либо надписей, которые видом хранились на задах двора этого человека, а потом угодили в газовую сушилку одежды, словно бы у Люсьена и без того не было более чем много замшелых картриджей, которые Бертран добывал на помойках «Интер-Лейса» или получал из-за глупости на бартерах и приносил в лавку на обязанность Люсьена просматривать, надписывать и организовывать для продажи, и которые никто не покупал, за исключением случайного картриджа на португальском языке, или же порнографического содержанием. И престарелый человек откланялся и ушлепал в кепке и сандалиях при лампе и аптекарском зеркале, к которым Люсьен был лично очень привязан, в особенности к лавандовому зеркалу, показав напоследок скрытую вульгарность «V» и, рассыпаясь в улыбках, рекомендовал братьям надписать свое имя и адрес на ладони рук устойчивыми к поту чернилами, прежде чем принять так называемые tu-sais-quoi [150] Сами знаете что (фр). , если они сами решат употребить пастилки внутрь.