Ван Мэн - Средний возраст

Тянь Чжэньшань вдруг почувствовал что-то неладное и, схватив холодную руку, позвал:

— Тунчжун! Тунчжун!

— Сердце больного остановилось, — сказал доктор.

Так ушел из жизни Ли Тунчжун. Он прожил всего тридцать один год.

Тянь Чжэньшань долго глядел на Ли Тунчжуна, и в глазах его стояли слезы. Он думал о мальчике, обнявшем протез отца и обливавшем его слезами, и с болью в душе задавал себе вопрос: «Почему же мы не сумели пройти наш общий путь лучше?»

Потом он прочитал медицинское заключение:

«Смерть наступила в результате отека и желтушного гепатита, вызванного хроническим недоеданием, общим ослаблением организма».

«Джип» быстро катил по горной дороге. Мысли, как волны, набегали одна на другую.

История подобна Хуанхэ, катящей свои воды на восток. Река эта несет с собой много песка и ила, и требуется время, чтобы отстоялась ее вода. А достаточно ли девятнадцати лет, чтобы отстоялась история?

Вскоре после смерти Ли Тунчжуна — ему об этом рассказал, кажется, Лаоган, — когда наладили прерванную ураганом телефонную связь, Центральному комитету стало известно о голоде в этих краях, и были приняты неотложные меры. Окружком, в свою очередь, прекратил следствие по делу Тяня, направил его директором в один из госхозов. Однако в заключении по результатам проверки его деятельности было записано, что он «самовольно увеличил количество зерна, предназначенного для централизованного распределения среди населения, без санкции вышестоящих органов использовал зерно из государственных продовольственных складов, что в организационном плане нельзя квалифицировать иначе как серьезную ошибку». Против такой формулировки Тянь не возражал. Огорчало другое: вопрос о реабилитации Ли Тунчжуна — об этом ему тогда также рассказывали — отложили, так как его действия явились нарушением законов, а также сам он умер. Чжу Лаоцин, проходивший по тому же делу, хотя и был выпущен на свободу, в суде разъяснений не получил: то ли его освободили за отсутствием состава преступления, то ли не стали преследовать потому, что он был всего лишь соучастником. Но как бы то ни было, должности заведующего зернохранилищем он лишился. У Ян Вэньсю, говорили, обнаружили психическое расстройство и отправили на лечение в Цзигуаньшань. Тянь послал ему туда книгу Лю Шаоци «Как стать настоящим коммунистом», желая тем самым как бы подбодрить и себя, и его, но никакого ответа от него не получил, о чем весьма сожалел.

…Теперь, наконец, добрые имена Ли Тунчжуна и Чжу Лаоцина восстановлены. Испытал ли Тянь утешение от этого? Не раз мысленно он возвращался к формулировке реабилитации: «Хотя методы, к которым прибегали товарищи Ли Тунчжун и Чжу Лаоцин, не способствовали укреплению законности, но…» Вот именно, все дело в этом «но». Пора издать еще один закон, думал Тянь, который предусматривал бы наказания для закоренело неисправимых — тех, кто бахвалится ради карьеры, заставляет людей лгать, занимается очковтирательством в отчетах и сводках, завышает контрольные цифры заготовок сельскохозяйственных продуктов. Да, размышлял он, такой закон нужен непременно.

Ревя мотором и сотрясаясь, «джип» взобрался на перевал. Лицзячжай, такой родной и в то же время неузнаваемый, привольно раскинулся в тихой горной долине. Людской поток ручейками стекал к Западному откосу. Там скоро начнется митинг по реабилитации секретаря партячейки. Взгляд Тяня остановился на могильном холмике у откоса, холмике, окруженном стройными, крепкими соснами и кипарисами, которые отбрасывали на него свою тень. Когда он увидел жертвенную пищу и венок из белоснежных цветов, его глаза увлажнились.

«Люди! Запомните этот урок! — кричало сердце Тяня. — Кровопролитие неизбежно, чтобы победить врага, но мы зачастую оплачиваем кровью собственные ошибки! Не забывайте об этом!»

Перевод С. Торопцева

Стоит задеть струны сердца, и они звенят долго…

Могла ли я, сорокалетний заместитель заведующего орготделом окружкома, представить себе, что сегодня, двадцать лет спустя после тех событий, зазвенит одна из струн моей судьбы?! И уж тем более трудно было представить, что это столь резко перевернет мою жизнь.

Как-то зимним вечером 1978 года, поужинав, я просматривала апелляционные материалы, которые по обыкновению захватила с собой из канцелярии. Когда начался стимулированный ЦК партии пересмотр дел невинно осужденных, апелляции пошли лавиной. За полгода работы в орготделе я совсем выбилась из сил. Эти свидетельства страданий заставляли думать о трагических судьбах товарищей, и неимоверная тяжесть ложилась на сердце. Так хотелось разом решить все проблемы. Но в отделе к моему рвению относились холодно и даже с усмешкой. Это, говорили товарищи, есть «проявление незрелости», «горячка новичка, незнакомого с оргработой». А больше всех издевался мой муж — У Яо, заместитель секретаря окружкома, ведавший оргработой. Он шутливо уподобил меня практиканту в больнице, до смерти напуганному обилием больных.