Ван Мэн - Средний возраст

Дверь внезапно отворилась. Высокий, обессиленный, заросший черной щетиной, преступник предстал перед судом. Прислонившись плечом к дверному косяку, с трудом дыша, он обвел усталым взглядом комнату следствия и заметил стул, одиноко стоявший перед судейским столом. Догадался, что это место предназначено для него. Нетвердым шагом подошел к стулу, еще за два шага до него протянув руки, оперся о его спинку, придвинул протез, потоптался, устанавливая в определенное положение ноги, выпрямился, приготовился сесть, как вдруг заметил секретаря укома. Замер в волнении, почти шепотом сказал:

— Комиссар Тянь?

Он обратился к нему так, как называл раньше, во время земельной реформы. Глаза его заблестели изумленно и радостно. Он простер к Тяню заключенные в наручники крупные руки, громко воскликнул:

— Комиссар Тянь, спаси крестьян! — И длинное, тощее тело с грохотом рухнуло перед судейским столом на пол.

От неожиданности судьи оторопели. Заскрипели стол и стулья, все бросились к упавшему. Тянь Чжэньшань приподнял преступника за плечи. Неистово заколотилось сердце, он натужно позвал:

— Тунчжун, Тунчжун!

Ли Тунчжун открыл глаза, испещренные красными прожилками, сухими, потрескавшимися губами прошептал:

— Комиссар, скорее… на станцию Волунпо… скорее…

Выполнив свою священную миссию, Ли Тунчжун погрузился в забытье.

В окна следственной комнаты бился студеный ветер. Крупные, как гусиное перо, хлопья снега, кружась, беззвучно падали на землю.

Что же все-таки случилось в Волунпо? Вразумительного ответа на этот вопрос никто из руководителей уезда и коммун, изучавших на совещании «съедобную химию», дать не смог. Участники совещания во главе с Тянь Чжэньшанем отправились на станцию.

Тянь Чжэньшань спрыгнул с машины у входа в станционное помещение, состоявшее из двух малюсеньких залов ожидания, и увидел, что повсюду: в тускло освещенных лампами залах, в харчевнях и чайных, где были уже погашены очаги, на платформе, открытой для пронизывающего, завывающего ветра, просто на снегу, толстым слоем покрывавшем обе стороны железнодорожного полотна, — всюду теснились коммунары в ожидании поезда. Закутанные в одеяла, укрывшись с головой простынями, свернувшись калачиком, они неподвижно сидели или лежали, будто насмерть скованные стужей. Запорошенные снегом фигуры людей были едва различимы в слабом свете фонарей.

— Куда собрались, земляки? — спросил Тянь Чжэньшань, останавливаясь возле порога одной из харчевен.

Люди молчали, думая про себя: «Действительно, куда? Кому это ведомо? Туда, наверно, где еще есть пища! Втиснемся в поезд, а там — будь что будет!»

— Из какой коммуны, земляки? — спросил он у входа в зал ожидания.

Все молчали. «Бежим побираться в чужие края. Зачем же теперь позорить знамя коммуны?»

Тянь крикнул:

— Товарищи коммунары, к вам приехали руководители уезда и коммун!

Толпа зашевелилась. У входа в маленькую харчевню из одеяла высунул голову Лю Шитоу; он сидел на перевернутой корзине. В человеке, стоявшем у входа в вокзал, он узнал секретаря укома партии Тянь Чжэньшаня и поспешно втянул голову обратно. Но тут кто-то раздвинул щелочку в одеяле, шепотом спросил:

— Лю Шитоу, ты?

Лю Шитоу снова высунулся из своего укрытия, посмотрел одним глазом и вздрогнул от испуга — он увидел Ян Вэньсю. Рука, придерживавшая угол одеяла, невольно разжалась, одеяло соскользнуло. Быстро вскочил на ноги, пробормотал:

— Я, товарищ Ян, я это!

Ян Вэньсю сердито оглядел его, усадил на корзину и накрыл одеялом.

«Мать моя родная! Что же теперь со мной будет?» Лю Шитоу сидел ни жив ни мертв, сердце гулко стучало в груди. Потом он услышал приближающиеся шаги. Нервы его напряглись.

— Кто это? — он узнал голос Тянь Чжэньшаня.

Ян Вэньсю сухо кашлянул и сказал:

— Не знаю.

Но тут Лю Шитоу не выдержал, подскочил, словно подброшенный пружиной.

— Лю Шитоу я!

— Значит, Лю Шитоу? — обратился секретарь укома к Ян Вэньсю. — Тот самый, из Люшугуая?

То, что секретарь уездного комитета партии величал его полным именем и даже помнил, из каких он мест, взволновало Лю. Он сбросил с головы одеяло:

— Товарищ секретарь! Мне стыдно позорить уезд, но с едой у нас взаправду трудновато. Пусть часть людей уедет, зато другим побольше достанется. Ежели все мы останемся дома, это… будет то же самое, когда два человека укрываются одним маленьким одеялом: первый потянет — второму холодно, второй потащит на себя — первый оголится. А пшеница нальется, вернемся мы, летнюю страду не пропустим.