Ван Мэн - Средний возраст

Перед ним заколыхался белый листок бумаги, который был похож на бледное, без выражения человеческое лицо.

— Вот ордер на арест! Руки!

Ли Тунчжун покорно протянул перед собой руки. Холодная сталь защелкнулась на запястьях. Он повернулся к счетоводу, тот замер, будто его хватил паралич.

— Не забудь сказать Шуанси, пусть оставит зерно на семена…

Из переулков донесся гул голосов. Ли Тунчжун чуть заметно нахмурился, кивком головы показал на западные ворота, обратился к конвоирам:

— Отсюда пойдем, здесь поспокойнее, — и первым двинулся под арку.

— Не забирайте его! Не трогайте! — закричал подоспевший Чжан Шуанси. — Я вместо него! Берите вместо него меня!

Из переулков и тупичков выскакивали коммунары, они сливались в поток и, как приливная волна, Постепенно затопили все вокруг. Испуганный плач перекрывался горестными восклицаниями:

— Мы за него ручаемся, ручаемся!

— Лицзячжаю нельзя без него, нельзя!

Сотрудники угрозыска, обескураженные увиденным, в первый момент растерялись, но быстро пришли в себя, закрыли ворота.

— Товарищи коммунары, мы исполняем приказ. Если у вас есть какие-либо мнения на этот счет, идите в суд! Не создавайте беспорядок, будьте бдительны, берегитесь подрывных действий провокаторов… — выкрикнул старший группы угрозыска.

Людской поток продолжал теснить их к воротам. Туньэр, сидевший на плечах Сяокуаня, закричал:

— Папа! Па-па!

Ли Тунчжун повернулся, подошел к толпе. Люди разом стихли.

— Домой идите, земляки! — Ли Тунчжун говорил спокойно, будто беседовал о чем-то обыденном, а ведь это была его прощальная речь. — Расходитесь по домам! Вон какой снег валит, холодно на улице! Товарищи из общественной безопасности делают, что велит им закон. Мы должны подчиняться закону. Правильно я говорю? Коммунисты, комсомольцы, будьте примером, члены совета бригады, и вы тоже! Проводите домой стариков, поберегите здоровье. Не опоздайте с весенней пахотой. А я доложу обо всем начальству, через некоторое время вернусь, может к севу озимых поспею…

Люди у ворот стояли тихо, не шелохнувшись, по их впалым щекам текли слезы.

Ли Тунчжун заметил, как жена Цуйин, не сводя с него глаз, протискивается сквозь толпу, пробирается поближе. Потом он увидел, как глаза у нее вдруг закатились, и она повалилась на плечо тетушки Ли.

— Владыка небесный! — надрывно плакал Лаоган. — Что же такое делается! Что же это такое!

Кружит снежинки северный ветер. «Хруп-хруп-хруп…» — слышится сквозь буран скрип протеза на заснеженной дороге. Глядя на темнеющий впереди перевал, Ли Тунчжун вспомнил станцию Волунпо, и его сердце похолодело.

Накануне добровольной сдачи Ли Тунчжуна в руки правосудия события развивались следующим образом.

В первой половине дня уездное продовольственное управление решило забрать сто тысяч цзиней зерна со склада Каошаньдянь. Чжу Лаоцин погрузил пятьдесят тысяч цзиней зерна на машины, а на остальные пятьдесят тысяч вручил начальнику управления расписку. Потом он побрился, оделся в выгоревшую добела армейскую форму, застегнул воротничок на крючки, надел солдатскую фуражку, поправил ее, чтобы она была выше бровей на два пальца, сунул пустой рукав в карман — ну точно собрался на торжественное заседание.

Долговую расписку с двумя кроваво-красными отпечатками пальцев уже передали секретарю укома Тянь Чжэньшаню, который отказывался верить своим глазам. Рассматривая подпись Ли Тунчжуна, он вспомнил командира ополченцев, который во время земельной реформы первым вступил в армию, вспомнил, как демобилизовавшись, ковыляя на протезе, он навестил его в укоме. Потом из Лицзячжая доходили вести о том, как возглавил он сельчан и организовал коммуну, как прорубал горы, ведя на поля воду. За последние два года секретарь укома не только не видел Ли Тунчжуна, но и вообще очень редко встречался с руководящими работниками звена ниже коммуны. Что поделаешь? В году только триста шестьдесят пять дней, а за прошлый год он прозаседал двести девяносто четыре, и это без учета небольших совещаний, отнимавших меньше половины дня. Что поделаешь? Как-то, узнав, что за глаза его называют «заседающим секретарем», он горько усмехнулся, вот уж поистине — «при гоминьдановцах налогам — рай, при коммунистах — знай заседай!». Что поделаешь? А когда от случая к случаю он выкраивал время и выбирался в деревню, то получалось, что видел только дорогу, кое-что вдоль шоссе, глядел на все вокруг через стекло автомобиля, обедал в какой-нибудь коммуне и возвращался назад. Не мог он предположить, что в уком попадет долговая расписка Ли Тунчжуна. В голове у него было пусто, никаких зацепок, если не считать письма о срочной помощи — факта, всплывшего из укромного уголка его памяти и, кажется, имевшего отдаленное отношение к этой расписке. Но ведь вчера в уком приходил Ян Вэньсю и сообщил радостные вести, доложив особо, что проблема с нехваткой продовольствия в Лицзячжае решена благополучно и своевременно. Да к тому же он возвратил то зерно централизованного распределения, которое было выделено из фонда уезда на нужды коммуны Шилипу, показав тем самым коммунистический стиль в работе, желание помочь коммунам, бригадам, попавшим в трудное положение.