Ван Мэн - Средний возраст

— Многоуважаемый Председатель Мао, простите меня на этот раз, — всхлипнул он. — Руководители нашего Лицзячжая честные хлебопашцы, не воровали, не грабили они… Тунчжун вырос на моих глазах, сражался в Корее, много лет вы воспитывали этого парня… Мы будем есть хлеб из этой муки, потому что у нас в самом деле нет другого выхода. — Сквозь слезы он увидел ласковую улыбку председателя Мао. Он вытер глаза, задул лампу.

Пошатываясь, брел дядюшка Лаоган по ночной сельской улице…

— Простите… простите… — бормотал он под звяканье висевших на поясе ключей.

В селе воцарилась радостная атмосфера. Тунчжун и его протез отдыхали. Протез лежал под кроватью, а на ней сладко спал его владелец.

После благополучной доставки зерна, после того, как заработала мукомольня и коммунары начали разбирать по домам кукурузную муку, на Ли Тунчжуна вдруг навалилась страшная слабость и усталость. Боль под ребрами на правой стороне груди, мучившая его много дней подряд, и боль, от вновь открывшейся раны на культе стали нестерпимыми. Он понимал, что надо как следует выспаться, прежде чем появятся у него силы дотащиться на протезе до управления общественной безопасности, чтобы явиться с повинной.

Его жена Цуйин, как и многие другие коммунары, еще не знала тайны получения кукурузы. В радостном настроении она вместе со всеми ходила получать муку. Чтобы дать мужу поспать вволю, без помех, она отвела сына Туньэра на скотный двор к свекру. В пустом, затихшем доме метался во сне Тунчжун. «Это все я… я… Ли Тунчжун», — бредил он.

Он проснулся, когда время перевалило за полдень. В доме стоял белесый пар, пахло сладковатым ароматом свежеприготовленных на пару кукурузных пампушек. Цуйин сидела у очага, вытирала украдкой уголки глаз.

— Цуйин, ты…

Жена подала на стол, стоявший у изголовья кровати, пампушки и большую пиалу желтоватой кукурузной каши.

— В селе все поели, только ты один голодный, — говорила она, стараясь не смотреть на мужа.

— Ты плакала?

— Ешь! Уголь плохо разгорался, чадил, пришлось хворосту добавить, дым ест глаза.

В самом деле, ну кто в крестьянской семье будет плакать, если в доме появилась пища! Этому только радуются. Тунчжун взял пампушку, откусил большой кусок и принялся жевать.

— Язык проглотишь! Объедение! — не переставая нахваливал он. — У тебя вкусно получается даже из мякины, а тут чистая кукурузная мука!

Цуйин печально взглянула на мужа, нагнула голову, завернула в тряпицу две пампушки, затем из котла наложила черпаком полгоршка каши и пошла к выходу.

— Только сейчас несешь отцу?

— Он уже поел, Туньэр — тоже.

— Куда же ты?

— Не спрашивай, поешь спокойно.

— Может, у кого беда какая стряслась?

Цуйин остановилась, на глаза ее навернулись слезы.

— Пошла я давеча за околицу собрать хворосту, встретила там человека… бежит из родных мест от голода…

«Бежит из родных мест от голода!» Будто камень навалился на сердце. Он понимал жену, оставившую когда-то родину и в поисках спасения от голода пришедшую в Лицзячжай. Ее отец умер тогда голодной смертью в канаве недалеко от деревни. Страдания подобных горемык Тунчжуну были хорошо известны.

— Так неси же скорее! — сказал он, отодвигая от себя пиалу с кашей.

Едва Цуйин успела выйти за дверь, как Тунчжун пристегнул свой протез.

Добравшись до западных ворот, он увидел старика с седой бороденкой, который полулежал на скатанной постели, обняв обеими руками свой посох. Его с ложки кормила Цуйин. Вокруг толпились сельчане, некоторые из них клали в дырявую корзину старика пампушки. Старик пришел в себя, привстал, принялся благодарить:

— Спасибо! Большое спасибо!

— Дедушка, ты откуда? — спросил Тунчжун.

— Из Люшугуая.

Тунчжун вспомнил Лю Шитоу, кубик, именуемый «Тает во рту».

— Дед, не уходи, я принесу немного кукурузы, провожу тебя домой.

— Спасибо, сынок! — старик показал палкой в ту сторону, откуда только что пришел сам. — За мной идут сотни. Неужто всех их ты одаришь кукурузой?!

Тунчжун вышел за ограду. И увидел у подножья Северных гор длинную цепочку людей. Они шли медленно и молча. Одни несли свернутые в скатку постели, другие — корзины. Навстречу им дул холодный, пронизывающий ветер. Видно было, что брели они по горной заснеженной тропе из последних сил.

Шедший впереди нес за плечами скатанную постель. В руке у него был небольшой рупор. Время от времени он подносил его ко рту и пронзительно кричал: