Вячеслав Ставецкий - Повести

Еще больше устрашенный этой картиной, Иосиф, несмотря на усиливавшийся ветер, решил продолжать спуск. Однако едва он попытался спуститься вниз еще на один узел, как вверху, там, где веревка крепилась к балкону, раздался отчетливый хруст. От этого звука сердце Иосифа сжалось в маленький холодный комочек. Оно стало не больше той пуговицы, которая мерцала перед самым его лицом на обшлаге рукава. До тротуара оставалось по меньшей мере десять метров — вполне достаточно, чтобы сломать при падении позвоночник или раскроить о мостовую череп. Отчаянно стараясь сохранить равновесие, Иосиф попытался поймать ногами ускользающий от него узел, но как бы в ответ на это хруст наверху раздался вторично, и он замер на веревке в том положении, в каком был. Легкие Иосифа утратили способность дышать, где–то в груди отбивал свой бешеный ритм первобытный там–там. Каким–то чудом сохраняя самообладание, он заставил себя поднять голову и посмотреть наверх. От балкона его отделяло метра три, не больше. Колебания Иосифа продолжались секунду — ровно столько, сколько длился очередной разбег его «маятника». Когда хруст послышался в третий раз, он из последних сил рванулся наверх и белыми от напряжения руками вцепился в прутья решетки.

Почти наполовину треснувшая у основания первого узла простынь была последним, что бросилось ему в глаза. Перевалившись через ограду, он вполз в спальню и бессильно повалился на пол. Веревка, зарево и стена все еще кружились у него перед глазами, когда он с убийственной ясностью понял, что не сможет выбраться из квартиры. Ничто не могло заставить его решиться на этот спуск во второй раз.

До самого рассвета Иосиф неподвижно просидел в углу спальни, у выходящей на балкон двери. В стороне лежала снятая с балкона веревка, ослабевший к утру ветер вяло шевелил торчащие из узлов концы суровой нитки. Обхватив руками колени, Иосиф безучастно смотрел в одну точку и слушал, как в кухне капает в таз вода. За все время ее запас так и не иссяк: она продолжала капать с потолка так же методично, как и в первый день. Наверное, там, наверху, скопился целый резервуар, дожди затопили чью–то квартиру до самого верха, и Иосиф рисовал в уме это затопленное жилище, воображал, как стал бы разводить там рыб или превратил бы его в плавательный бассейн, в котором освежался бы по вечерам, переплывая из комнаты в комнату, отдыхая на полках шкафов и ныряя на самое дно в поисках интересных находок.

Когда ноги совсем затекли, он встал и принялся блуждать по квартире. Переходя из гостиной в кухню, из кухни в прихожую, из прихожей в спальню, и так далее по кругу, он безотчетно искал из него выход, заглядывал во все углы, временами даже пробовал отодвигать мебель, в тайной надежде, что где–нибудь скрывалась прозеванная им потаенная дверь. Квартира стала казаться ему тюрьмой, предметы в ней — держащими его в плену, и Иосиф дорого отдал бы за возможность не видеть того, что его окружало. Он обходил стороной портреты хозяев, чуждался предметов, с которыми еще недавно проводил часы напролет. От чувств, которые он питал ко всему этому несколько дней назад, не осталось и следа.

Несколько раз Иосиф порывался прыгнуть с балкона вниз, надеясь отделаться при падении переломом ног, но так и не решился. Тот самый страх, который в детстве не давал ему лазать по деревьям вместе с Мартой, теперь удерживал его от этого, быть может, спасительного прыжка. Впрочем, всерьез останавливало Иосифа другое. Только сейчас он вполне осознал, что снаружи у него было не больше шансов спастись, чем здесь, в квартире. Русские, завидев его издали, могут пристрелить его прежде, чем он попытается сдаться в плен, свои же после почти двухнедельного отсутствия, вероятно, просто расстреляют его за дезертирство. Всюду, куда бы он мысленно ни подался, судьба ставила ему шах и мат, и он чувствовал себя загнанным в угол зверем, которому даже не дают напоследок огрызнуться. Голова Иосифа шла кругом, и минутами ему хотелось закричать от бессилия.

В половину двенадцатого, когда солнечные лучи насквозь прорезали гостиную и спальню, немцы начали обстрел следующего, предпоследнего перед его домом квартала.

К полудню неожиданно потеплело, набежавшие с северо–востока облака бесследно рассеялись. Стих и дувший порывами ветер. Парусом надувавшиеся занавески опали, и квартира, находившаяся в беспрестанном беспокойном движении, замерла. Когда солнце, совершая свой медленный путь над руинами, достигло зенита, стало почти жарко, воротник кителя Иосифа намок от пота, отчего казалось, что на дворе вовсе не октябрь, но конец августа или начало сентября. Солнечный свет ложился мягкими охристыми полосами на крыши и фасады уцелевших домов, проникал в окна отдельно стоящих стен разрушенных зданий, создавая посреди руин причудливые геометрические фигуры — квадраты, трапеции, треугольники и кресты, делавшие город похожим на одну большую, подвижную, ежечасно менявшуюся солнечную абстракцию. Кое–где над улицами виднелись кроны деревьев, частью не облетевшие, и игра света и тени усиливалась островками осенних красок — огненно–красного, оранжевого, золотисто–желтого. Трудно было поверить, но среди этих островков по–прежнему теплилась жизнь: на голую ветку тополя на противоположной стороне улицы сел воробей и совсем обыденно, по–воробьиному, запричитал. Какое–то время он со скучающим видом смотрел по сторонам, чистил перышки, снова, несмотря на отсутствие слушателей вокруг, принимался вычирикивать что–то вздорное, хлопотливое, самоуверенное и, только вспомнив о каком–то неотложном деле, вспорхнул и унесся прочь. Опустевшая ветка еще несколько секунд едва заметно покачивалась в воздухе, как бы припоминая его вес.