Петер Хениш - Маленькая фигурка моего отца

Вот, например, на этом снимке — итальянец, перешедший на сторону Сопротивления. Видишь, он стоит на коленях и умоляет каждого проходящего мимо немецкого солдата о пощаде. «Мамма миа, — кричит он, и у меня до сих пор стоит в ушах его голос, — Дио мио!» Но тогда мы, в отличие от тебя сейчас, никакой жалости к нему не проявили.

Или, вот, например, юнец, с первым пушком на щеках… Как обычно, солдат затягивает у него на шее петлю, как обычно, пытается столкнуть жертву с табурета. Но в следующее мгновение, которое я благоразумно не стал фотографировать, мальчишка плюет ему в лицо… И плюнет еще раз, и еще, пока в нем будет теплиться жизнь.

Само собой, эти публичные казни не добавили нам симпатий населения. Все больше и больше местных уходили к партизанам, а тактика партизанской борьбы становилась все более жестокой. Помню, в маленькой церкви на боснийско-хорватской границе мы нашли обнаженные тела двадцати немецких солдат и добровольных помощниц вермахта из местных. Женщинам вспороли животы, мужчинам отрезали и засунули в рот половые органы.

— А та резня в черногорской деревне, о которой ты мне рассказывал? — раздается на пленке мой голос.

— Какая резня? — переспрашивает голос отца, внезапно доносящийся словно издалека, как будто громкость записи уменьшили вдвое.

— Разве ты мне не рассказывал об акции возмездия и жажде крови, охватившей тогда всех вас?

— Акции возмездия? Жажде крови? — голос отца возвращается издалека, где он только что звучал слабо и растерянно. — Не помню…

«Как хорошо на море, — говорится в одном из писем с острова Хвар. — Я ложусь на спину, и солнце закрывает мне глаза теплой, алой завесой. Вижу синие и фиолетовые кольца, которые постепенно теряют очертания и расплываются, и я медленно покачиваюсь на волнах…

Я хотел бы забыть все, и прошлое, и настоящее. Я бы хотел сохранить в памяти только одно, Розели: те дни, что провел с тобою вместе. Помнишь нашу первую и единственную весну в Вахау? Мы лежали под абрикосовым деревом, и его цветы, опадая, ложились на нас белым покрывалом…»

— Он ведь тебя очень любил, правда? — спрашиваю я маму, опять сидя у нее в кухне, и мама кивает.

— Да, — отвечает она, — он всегда любил меня сильнее, чем я его. Он мне был дорог, пойми меня правильно, но к моим чувствам примешивалось и сострадание. Он однажды сказал: «Если ты меня разлюбишь, Розерль, клянусь тебе, я утоплюсь в Дунае!»

А когда он ушел на войну, я, конечно, ужасно за него боялась. Боялась, что, если я как-то причиню ему боль, с ним что-то случится, и я буду в этом виновата. Вот так мы и поженились, так родился ты, я просто уступила ему. Если бы не война, кто знает, может быть, и все сложилось бы по-другому.

И ПОСЛЕ войны, — продолжает мама, — ничего не изменилось. Я часто за него боялась. Например, тогда, на Эннсе, помнишь, мы возвращались в Вену от тети Хеллы. Русские сняли его с поезда вместе с фотоаппаратом, и он пропал на целую вечность. Как же я боялась, что поезд уйдет БЕЗ него. А мы с тобой останемся в вагоне, совершенно беззащитные.

— Да, помню, мы смотрели из окна, а он возле путей спорил с русским в ушанке.

— А потом, — с улыбкой сказала мама, — русский открыл камеру и вынул пленку, поезд между тем тронулся, и папа бросился его догонять.

— Слушай, мама, кстати, в лаборатории я еще кое-что вспомнил. Пистолет-то у него в машине — газовый. Он мне только недавно об этом рассказал, в больнице, когда его накачали лекарствами. Впрочем, я не уверен, что он все это не сочинил.

Он что-то плел о бездомной кошке, на которой он якобы этот пистолет опробовал. Говорит, выстрелил ей прямо в голову, она закружилась на месте, а потом издохла. «А почему ты опробовал его именно на кошке, ты же любишь кошек?» — «Я просто хотел посмотреть, — бормотал отец, — как он работает»…

— Своим ранением, — произносит голос отца на пленке, избегая вопросов о черногорской деревне и поспешно возвращаясь к этой набившей оскомину истории, — я обязан известной операции «ХОД КОНЕМ». Говорю «обязан», потому что благодаря этому ранению несколько месяцев так или иначе пробыл в безопасности. Пока на всех фронтах намечалась катастрофа, я лежал в венском госпитале. А пока в эти предпоследние, возможно, самые страшные, минуты войны погибали многие мои коллеги, военные корреспонденты, я наслаждался отпуском по ранению, который провел с вами в Гмюнде.

Отпуска я с нетерпением ожидал весь май сорок четвертого. Считал дни, старался как можно меньше попадаться на глаза начальству и не привлекать внимания. В местечке Скрадин, где я делал репортаж о снабжении вермахта, у нас лопнуло колесо. Четыре дня мы с шофером возились с машиной и фотографировали местность, но в конце концов нас все-таки обнаружили.