Петер Хениш - Маленькая фигурка моего отца

Мы же от страха голову потеряли, как Гитлер-то к власти пришел, а он-то народу сколько добра сделал, порядок навел, этого у него не отнимешь, и работу дал всем, кто работы не боялся, то есть вот как Гитлер к власти пришел, тут-то нам эта бумажонка и пригодилась! Слава Богу, у сестрицы моей, что в Холлабрунне жила, у твоей двоюродной бабушки, и язык хорошо был подвешен, и деньжата водились. У всех-то чиновников она перебывала, в самые-то отдаленные приходы ездила, со всей заграницей, с которой еще не воевали, переписывалась! Лучше и не спрашивай, как ее только ни оскорбляли, что ей только пришлось вынести, но если бы не она, — всё, прости-прощай…

— Так на чем я там остановился? — спрашивает голос отца на пленке. — Ах, да, на скорбящих друзьях, которые явились ко мне в лабораторию «Эрнста и Хильшера». Ну, вот они ухмылялись, и по плечу меня хлопали, и уверяли, что дух истинного арийца Альберта Принца пребывает в Валгалле. Вот они мне и говорят, ты, мол, восходящая звезда на фотографическом небосклоне, ведь так? Но твое имя до сих пор значится в списках гитлерюгенда, вот и поработал бы для общего блага. Неужели ты позволишь эксплуатировать себя каким-то ничтожным евреям, куда ж это годится, вспомни о своем происхождении, твой бедный отец в гробу переворачивается!

Смотри-ка, они тебя и материалами обеспечивают, не говоря уже о новых камерах, и все условия для карьерного роста. Вот только завтра это все накроется. Ведь завтра твоим хозяевам придет хана. СЕГОДНЯ НАС СЛЫШИТ ГЕРМАНИЯ, А ЗАВТРА…

Это предложение, — говорит отец, — было слишком соблазнительно, я не мог от него отказаться. Нацисты, — не без гордости продолжает его голос из динамика, — умели распознавать молодые дарования. К тому же мне показалось, что, принимая их предложение, я словно воплощаю завет господина Альберта Принца. При жизни я так ненавидел отчима, что временами хотел убить, а после его смерти стал чувствовать к его памяти уважение, и оно росло с каждым днем…

Вот так я стал в гитлерюгенде фотографом. Глаз у меня был верный, как было верно подмечено. И, честно признаюсь, сюжеты для снимков меня там ждали фантастические. Взгляды исполнены почти религиозного рвения, руки воздеты в приветствии, уста приоткрываются, и все в едином порыве запевают гимн… Молодые, красивые люди, охваченные восторгом…

Да, готовность защищать свои убеждения мне всегда нравилось. Эффектно снимать их воодушевление было мне в радость. Моя излюбленная позиция заключалась в том, чтобы быть в гуще событий, в толпе, но не сливаться с ней! Вот такой я был маленький, да удаленький! Фотограф в окружном руководстве гитлерюгенда, ловкий шельмец, на все руки мастер, такому палец в рот не клади!

В этой роли я чувствовал себя прекрасно. В этой роли мне хотелось добиться успеха, и национал-социалисты предоставили мне такую возможность. Свое будущее я видел в рядах их движения.

Не возникло ли у меня сомнений, когда в связи с хлопотами об арийском свидетельстве я узнал всю правду о своей семье, о своих предках? Не испытывал ли, — как ты сказал, — не испытывал ли я угрызений совести? Слушай, сынок, тебе хорошо говорить. Как ты себе это представляешь? Я должен был перед ними выложить свои крапленые карты? Сказать: «Я для вас фотографирую, но вообще-то не имею на это права. И все из-за ваших идиотских расовых законов»? Из-за РОДСТВА, о котором я до недавнего времени даже понятия не имел.

Да, возможно, я всегда о чем-то догадывался… Вот, например, подобострастие и угодливость матери перед господином Альбертом Принцем… Она словно оправдывалась в чем-то, о чем нельзя было упоминать вслух, что не полагалось обсуждать… Во всяком случае, мне следовало помалкивать…

Да я о своем происхождении знать не знал, ведать не ведал! Мне только недавно стало о нем известно! В бумагах, которые нам оформила бабушка, не говорилось о нем ни слова! Да, вот так. Так, и не иначе. Вот, получите и успокойтесь. Если бы я заявил о своем происхождении, что бы, по-твоему, сделали со мной мои соратники по гитлерюгенду?

Я смотрел в будущее и предпочитал не оглядываться назад. Я просто жил, как раньше. Работал фотографом, получал заказы и выполнял их. А об их подоплеке вопросов не задавал.

Вот, например, — произносит голос отца, — тогда, в июле тридцать четвертого, на площади перед резиденцией канцлера. Само собой, я понял, что тут совершается что-то важное. Но выяснять детали — это было не мое дело. Я просто смотрел в объектив и ждал, что произойдет.