Тэд Хеллер - Офисные крысы

Мы с Лиз и Олли выходим из «Флориана» и вместе идем к метро. За нашими спинами слышны стук открывающихся и закрывающихся дверей автомобилей и топот ног шоферов.

Я оглядываюсь и вижу, как Тэд Таррант, Марджори и Бетси садятся в один лимузин, а позади них Марк Ларкин вместе с Мартином Стоуксом и еще двумя господами в костюмах-тройках — в другой.

Марк Ларкин садится в лимузин. Мне становится нехорошо.

Автомобили отъезжают, и я вижу Вилли, стоящего вместе с Фантомом под козырьком у подъезда ресторана. Ветер разбрасывает редеющие волосы Вилли во все стороны. На Фантоме модные брюки, но кажется, будто они просто висят в воздухе, как это показывают в комедийных фильмах о привидениях. Вилли смотрит на то, как лимузин с Марком Ларкином медленно выруливает в сторону Шестой авеню, и поворачивается ко мне с пугающе отрешенным видом.

Он убьет его. Вот о чем говорит его взгляд. Он сделает это, и его совсем не волнует, поймают ли его потом или нет.

Лесли не было неделю. Политика «Версаля» такова: они предоставляют пять «траурных» дней в году, и на этом все. Если нужен еще хотя бы один день, его вычтут из отпуска. Если в течение двенадцати месяцев человек не использовал эти дни, то они не перебрасываются на следующий год. Так было, когда у нашего главного технолога Лори Крук в прошлом году сдохла кошка, и Лори взяла пять дней отгулов. Когда же спустя несколько недель умерла ее сестра-близнец, это уже никого не волновало — «траурный» лимит был израсходован.

Когда Лесли возвращается, я встречаю ее в аэропорту, и мы берем городское такси (через «Джихад Кар Сервис») до Манхэттена. Она выходит из самолета бледная и осунувшаяся, что объясняется и долгим перелетом, и пережитой недавно церемонией похорон.

— Как все прошло? — спрашиваю я, когда машина выезжает из аэропорта. Время за полночь, и движение на трассе не очень оживленное.

— Ужасно, — отвечает она. — Не дай бог снова пройти через это.

(Ну, с оставшимся родителем ей придется все это испытать еще один раз.)

— Я прочел некролог в лондонском «Таймс», когда вернулся.

— Похороны были превосходно организованы, хочу заметить.

— Не сомневаюсь.

— Очень пристойные. Без сантиментов.

Мы молчим некоторое время, затем она говорит:

— Я так рада, что ты успел познакомиться с ней. Для меня это довольно много значит.

Я скашиваю глаза, чтобы проверить, смотрит ли она на меня и если смотрит, то с каким выражением… но она отвернулась. Не явись я в Болтонс в том жутком состоянии, Лилия была бы до сих пор жива. (Не знаю, насколько это соответствует истине, но я себя убедил, что она пострадала из-за меня.)

Но по внешнему виду и голосу Лесли я догадываюсь, что ее отец не «крошил на меня батон». Или просто не весь.

— Она умерла за любимым занятием, — говорю я.

— Тебе удалось посмотреть сад?

— Нет, к сожалению, не успел.

— Что она там делала ночью?

— Не знаю. Я не очень силен в садоводстве.

— Да, полагаю, не силен.

Мы проезжаем мимо ужасных домов и ветхих магазинчиков Куинса. По пути нам попадается то будка с цыплятами-гриль, закрытая щитами из неотесанных досок; то шиномонтажная мастерская с заклеенным окном, то бывший магазин торговца коврами. Через незашторенные окна на первом этаже старого дома видно, как телевизор бросает синие и белые блики на компанию из четырех человек, скучившихся на диване (уснули или умерли). Далеко впереди сверкают огни зданий Центра международной торговли, Эмпайр-стейт-билдинга и Крайслер-билдинга.

Я спрашиваю о том, виделась ли она с кем-нибудь из старых друзей, пока была в Лондоне.

— Да, со многими. И с их семьями. На похоронах было более двухсот человек.

— Колин был там?

— Да. Конечно, он был.

— Байрон Пул уволился, — сообщаю я ей.

Она смотрит на меня загоревшимися глазами и, подперев щеку указательным пальцем, произносит:

— Правда?

— Да. По болезни.

— Меня это не удивляет. Хотя жалко его.

Мои глаза выхватывают знакомую картинку на дороге: дом моей матери. Гигантский ломоть поджаренного хлеба выглядит в сумерках просто грязным пятном, но я успеваю заметить тусклое мерцание телевизора в окне ее спальни… смотрит «Мэтлока».

— Были какие-нибудь должностные перестановки? — спрашивает она.

— Марджори села в его кресло.

— Это очень хорошо, — произносит она без особой радости.

Сейчас она прекрасно понимает, что не было ни малейшего шанса, что на это место назначат ее — нечего даже и мечтать о том, чтобы перепрыгнуть Марджори. И все же она завидует ее счастливой планиде, находит это нежелательным и раздражающим, и меня восхищает в ней то, что она даже не старается скрывать свою неприязнь.