Тэд Хеллер - Офисные крысы

— Да, конечно, они у них имеются, — говорю я Тревору, возвращаясь к разговору о трудностях, и медленно сползаю с дивана на пол.

— Я просто не знаю, подходит ли он ей. Временами с ней бывает так трудно, — развивает он тему, не обращая внимания на мои перемещения.

(О, господи… он себе даже не представляет, как трудно с ней бывает мне.)

Потом он спрашивает меня:

— Скажите, у вас есть другая рубашка?

Я осматриваю свою темно-синюю рубашку, половина которой стала коричневой, подернувшись рябью складок.

— Не с собой.

Лилия вплывает обратно в комнату, держа в руках серебряный чайный сервиз, являющийся наверняка семейной реликвией, которую можно продать за тысячу долларов. Я замечаю, что ее толстые икры тут и там покрыты черно-синими отметинами, по паре синяков есть у нее и на каждой руке.

— Лесли всегда была такой еще с тех пор, когда была маленькой девчушкой, Трев, — говорит она, устанавливая поднос на стол между диванами. (При этом ее полная грудь, которую Лесли не унаследовала, покачивается туда-сюда, как маятник.) — У нее это твоя черта, дар-р-рагой.

(Мать тоже произносит «дар-р-рагой»… это может быть интересно.)

На подносе наставлено столько различных предметов, что можно подумать, будто она собирается делать хирургическую операцию на моем носу: фарфоровая чашка с эмблемой, серебряный молочник со сливками, крошечная сахарница, серебряный чайник с горячей водой, оловянное блюдце с медом… и так далее.

— Как, черт возьми, со всем этим разобраться? — спрашиваю я, склоняясь над подносом и осматривая все это изобилие.

— Ты не подскажешь ему, Трев?

Тревор наклоняется вперед, и его мячик для гольфа находится всего в нескольких сантиметрах от меня: он розовый, с ямочками и морщинами. Мне хотелось бы увидеть фотографию Тревора в молодости, чтобы понять — росла ли эта вещь со временем или мячик всегда был такого размера.

Он глядит на меня и замечает, что я изучаю эту шишку; тогда я поднимаю глаза вверх и начинаю пить чай маленькими глотками. Мошкара просто облепляет мою переносицу… наверное, отходит наркоз и наложенные швы напоминают о себе.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — спрашивает Тревор.

Кого он спрашивает?

— Я спросил: вы уверены, что с вами все в порядке?

— Да, совершенно. Совершенно в порядке. К этому времени я говорю уже с британским акцентом и более похож на англичанина, чем принимающие меня хозяева.

Я прихлебываю чай и чувствую в нем что-то странное.

— Что за черт?..

Моя повязка развалилась, и одна ее часть плавает в чашке. Я вылавливаю ее и вижу на поверхности чая сгусток крови.

— Куда можно положить этот… пакетик?

— Я пойду в сад, — говорит Лилия.

Я держу клочок пропитавшейся чаем салфетки, будто только что выловленную рыбешку. С салфетки капает на мои брюки, и я засовываю ее в карман пиджака. Комната словно погружается в туман, превращаясь из белой в синюю.

— Знаете, мистер Ашер-Соумс, я не всегда такой… какое же слово лучше подобрать?.. неотесанный.

— Конечно нет, я полагаю.

— Это просто…

— Лесли не на шутку переживает за вас. Звонит по нескольку раз в неделю, скажу я вам.

Это хорошо. Может быть, они больше поверят ее варианту описания моей персоны, чем собственным глазам, созерцающим оригинал из плоти и крови, невменяемый и промокший насквозь, который они рады были бы немедленно депортировать не только из своей гостиной, но и из страны.

Свет падает на голову Тревора из большого окна за его спиной и придает желтушный оттенок его лысине и ушам.

— Она всегда уходит в сад, когда у вас в гостях оказывается какой-нибудь неряха? — интересуюсь я.

— Она уходит туда, чтобы побыть в одиночестве. Иногда мне кажется, что этот сад — вся ее жизнь.

— Вы знаете, что, если ваша дочь выйдет замуж за Колина Тенбриджа-Йейтса, ее монограмма будет «ЛАСТоЙ»? А если бы вы вышли, то была бы «ТАСТоЙ» а если бы ваша жена вышла, то получилось бы тоже «ЛАСТоЙ»!

— Вам, наверное, пора идти? Я запишу вам имя и адрес нашего семейного доктора. Если вы сошлетесь на нас, то, я уверен, она примет вас немедленно.

— Не… Я в порядке.

До нас доносится глухой удар из сада.

— Это Лил… Она такая неваляшка, постоянно падает.

Лесли рассказывала мне, что ее мать «падает», но я тогда подумал, что это какое-то британское сленговое словечко для обозначения приверженности чему-либо, вроде «трезвенника» или «спорщика». Но очевидно, что слово это обозначает именно то, что за ним видится, то есть слышится: она слишком часто падает.