Евгений Водолазкин - Брисбен

Рано утром из Киева звонит Олесь. К телефону подходит Катя, но Олесь требует меня. Я беру трубку, хотя мне уже всё ясно. Никогда Олесь не звонил так рано. Если быть точным, то никогда не звонил.

— Батько помер, — говорит Олесь. — Ховаємо [55] Хороним. пiслязавтра.

— Я прилечу ближайшим рейсом.

— Слухай, братику… В Києвi неспокiйно, будь обережний.

Я обещаю. Никак не могу поверить, что отца нет. Больно.

Билет удается взять на вечерний рейс. Со мной хочет лететь Катя, но я запрещаю: в конце концов, кто-то должен остаться с Верой. Катя в сомнениях. Она помнит события 1991 года и боится, что я во что-то ввяжусь.

— Знаешь, я еду хоронить отца, и мне нет никакого дела до их заварухи. Даже до нашей не было бы.

— У нее к тебе может быть дело.

— Катюша…

За сборами и спором с Катей я чуть было не пропускаю самолет. В Пулково приезжаю за несколько минут до завершения посадки… Нет, все-таки после завершения: меня ждали. Незадолго до полуночи приземляюсь в Борисполе. Пограничники вежливо улыбаются — узнали.

— Цiль вашого вiзиту?

По произношению слышно, что рiдну мову они знают еще нетвердо. Я владею языком гораздо лучше.

— Батька ховаю.

— Нашi спiвчуття… [56] Соболезнования.

Пограничники по очереди пожимают мне руку. Почему я перешел с ними на украинский? С отцом ведь не переходил. Не потому ли, что наши отношения были глубже вежливости?

Отец. Свидетель прошлой моей жизни. Он ушел, но прошлое осталось — ему, прошлому, очевидно, не нужны свидетельства. Когда из музея похищают античную скульптуру, это не отменяет историю античности. Просто античность становится на одну скульптуру беднее.

Если исходить из обычного порядка вещей, то между мной и смертью стоял отец. Был той первой шеренгой, которая гибнет в бою. Теперь эта шеренга — я. А бой, понятное дело, заведомо проигранный, никто его еще не выигрывал.

Такси везет меня в гостиницу. Переезжая через Днепр, крещусь на Лавру — всегда здесь крещусь, в каждый приезд. Днепровская вода черна, по ней скользят грязно-белые льдины. Я не сообщил Олесю о времени прилета, чтобы он меня не встречал. Иначе пришлось бы ночевать у них с Галиной, а мне этого не хочется.

Гостиница находится на Владимирской. Меня встречают у входа, просят разрешения со мной сфотографироваться. Оставив сумку в номере, отправляюсь немного пройтись. Еще несколько часов назад был дома, а сейчас — в совершенно другом месте. Точнее, в обоих местах одновременно. Радость от исчезновения пространства, острое чувство. Спешу им насладиться, потому что на второй день оно исчезает.

— Погуляю немного, — говорю, проходя мимо портье.

— Позволю себе дать совет: не ходите на Крещатик, там сейчас опасно.

— Конечно…

Дохожу по Владимирской до Прорезной и поворачиваю в сторону Крещатика. В душе спокойствие. Я — часть ночного города. Провел здесь свое детство, оно служит мне защитой. Иду, невидим для всех, в облаке воспоминаний. Касаюсь ладонью домов, потому что каждый мне знаком: в них я когда-то входил или просто шел мимо. Беседовал с кем-то, остановившись, — когда, с кем? Поставив ногу на каменную тумбу. Слова в памяти цепляются не за собеседника — за место. Являешься через десятки лет, а слова здесь, пожалуйста, висят по-прежнему — на домах, на деревьях — как новенькие. А тумбы нет. Не говоря уже о собеседнике.

Начинается мелкий дождь, и я захожу в ближайшую подворотню. Капли по-зимнему смешаны со снежинками. Вот, тоже из незабываемого: прятался от дождя в подворотнях. Под сводом — лампочка на проводе. Качалась, двигала тени. (Дождь постепенно стихает.) Теперь здесь энергосберегающий светильник, весь неподвижность. А лампочка детства моего ничего не сберегала, просто качалась, и всё.

Майдан освещен кострами. Они горят перед палатками, на бывшей проезжей части. Одна из палаток окружена плетнем, за ним — дед и баба. Валенки да тулупы, котелок на огне. Привязанный за ногу петух. Всё уже когда-то видел, и не один раз. Что это было — лето в деревне? Музей под открытым небом? Пожалуй, если бы не гора автопокрышек за палаткой.

Замедляю шаг. Здороваюсь.

— Чаю вип’єте? — спрашивает баба.

— Вип’ю, спасибi.

Дед (сигаретка в заскорузлых пальцах) пододвигает мне ящик. Баба кладет в кружку чайный пакет, набирает черпаком из котелка воды и подает мне.

— А це що? — показываю на странную конструкцию в отдалении.

— Та катапульта, — отвечает баба.