Булат Ханов - Дистимия [СИ]

– Серпал Давидович предупреждал, что за вами нужен глаз да глаз, – сказал куратор.

– Почему я здесь?

– Мне непонятны ваши маневры.

«Скорая» едет семь-десять минут. Может, пятнадцать. От двадцати и больше, если учитывать провинциальную специфику с ее необязательностью. Тем не менее надо исходить из представления о десяти минутах.

– Чего вы добиваетесь? – раздраженно спросил Василий Семенович.

– В чем вы меня обвиняете?

– Значит, по-хорошему вы не понимаете, – сказал Василий Семенович, перекатывая ручку между пальцами. – Мутите воду. Притворяетесь смирным. Манипулируете дежурными, чтобы вызвать врачей.

– Вы всерьез полагаете, что я настолько хитрый и циничный, чтобы шутить такими вещами?

– Почему бы и нет?

Вопиющее скудоумие оскорбило меня. Мало того, что коротышка удерживал меня здесь в решающий момент, крал драгоценные минуты, так еще и возводил на меня самую гнусную клевету из всех, которые мне приходилось слышать. Сначала меня зачисляют в мизантропы, потом отыскивают у меня хроническую депрессию и объявляют отставшим от прогресса, после этого утверждают, будто я слишком рационален, а в довершение заключают, что я смутьян и манипулятор. Не много ли?

– Уверен, что «скорая» осмотрит вашего соседа и найдет его состояние приемлемым, – сказал куратор. – Тогда бригада уедет обратно, а мы с вами будем говорить совсем в другом тоне.

Лишь этот человек отделял меня от выхода из центра. Не запертые двери, не Рыжов, а невротик с ручкой.

– Совсем в другом тоне, дорогой Максим Алексеевич.

– У вас окно за спиной.

Когда коротышка инстинктивно обернулся, я выгнулся через стол и обрушил на его голову белую статуэтку.

Куратор, крякнув, упал вместе со стулом. Я переметнулся через стол и снова ударил, на сей раз угодив в плечо. Бюст Ленина, легко умещавшийся в ладони, выпал из руки и шлепнулся рядом. Оглушенный противник на животе пополз к стене, как раненое насекомое. Я постарался схватить его за волосы, чтобы ударить лбом об пол. Спортивная прическа спасла Василия Семеновича: мои пальцы только скользнули по голове. Я словно погладил тревожного ежа, который дернулся в сторону.

В ту секунду в памяти вспыхнул эпизод из передачи о животных, где бывалый охотник советовал перевернуть пойманного кролика вверх ногами и что есть силы врезать ребром ладони по затылку. Тогда у кроликов мгновенно останавливается сердце.

Я так и поступил: врезал что есть силы ребром ладони по затылку. И еще раз – по шее, по участку над верхним позвонком. Тело перестало сопротивляться.

Быстро оглядевшись, я увидел платяной шкаф, не замеченный прежде. Оказалось нетрудно засунуть туда обмякшего Василия Семеновича. Единственная заминка вышла с ногами, которые долго не хотели сгибаться. В кармане пальто отыскался кошелек. Он перекочевал в мою телогрейку. Куратор еще дышал, когда я закрыл дверцу шкафа и подпер его столом.

Сколько минут я потерял? Пять, десять, пятнадцать? Кричал ли Василий Семенович? Кричал ли я? Какая здесь звукоизоляция?

Я задержал дыхание и досчитал до тридцати. Повторил, на этот раз считая медленнее, пытаясь совпадать с секундомером в голове. Похлопал себя по щекам. Сжал и разжал пальцы ног. Если выбраться из кабинета опьяненной от возбуждения походкой и с глазами, откуда разве что искры не сыплются, все зря. Меня раскусят.

Коридор пустовал.

Я трижды прочитал цитату на стенде передо мной, пока слова не сложились воедино.

«Любить – значит видеть человека таким, каким его задумал Бог».

Марина Цветаева,

русская поэтесса

В комнате хлопотала медицинская бригада. Фельдшеры укладывали охающего Ивана Федоровича на носилки, а старший врач, крепкий мужик среднего возраста с пышной кудрявой шевелюрой в стиле олдскульных рок-звезд, переговаривался с Александром.

– Ну и дубак, – оценил обстановку врач. – Есть полезное изобретение, резервный котел отопления называется. Ума не приложу, почему в таком огромном здании его не установят.

Я подошел к врачу и прочитал его имя на бейдже. Егор Сергеевич.

– Здравствуйте! – сказал я. – Рад, что вы оперативно приехали. Мне велели сопроводить Ивана Федоровича до больницы.

Егор Сергеевич и Александр обратили взоры на меня.

– А с какой, собственно, стати? – поинтересовался врач.

– Мы с Иваном Федоровичем сдружились за время пребывания в центре, – произнес я. – Ему будет легче, если я побуду рядом. Кроме того, мне надо показаться окулисту. У меня конъюнктивит, а капли, рекомендованные Василием Семеновичем, толка не дали.