Бронислава Бродская - Графоман [СИ]

Он отдавал себе отчет в том, что его жизнь американского профессора, не богатого, но и не самого бедного, не занимает все его существо. Ну не мог он отдаться процессу обучения студентов, статьям и редким выступлениям на конференциях. Иногда он задумывался, ощущал бы он то же самое, если бы остался в Москве? Может этот размеренный заплыв по течению был обусловлен возрастом? Иммиграция сделала его более инертным и равнодушным к настоящему или тут было что-то еще? Трудный вопрос. В Москве у него была компания, Валерка, постоянная суета, а сейчас суета ушла, компания тоже, Валерка, слава богу, никуда не делся, но общение с ним было теперь только по телефону. В Москве Гриша почти никогда не вспоминал прошлое, наоборот он жил только настоящим, оно заполняло все его существо. Он куда-то бегал, чего-то добивался, с кем-то спорил, что-то доказывал: работа, разные проекты, родители, Маруська с Аллкой, деньги, поездки, женщины, разговоры с Валерой, а сейчас … все куда-то делось, вернее не делось, а стало почти безразличным. Минимальное общение с людьми представлялось нормой, а мысли населяют картины из прошлого, когда они с Валерой были молодыми парнями, детьми … сколько там у него в голове толпится народу, как все было интенсивно: то хаотичное броуновское движение, то векторное, когда суета вдохновляется целью …, а то, вдруг, все внезапно застывает в стоп-кадре.

И зачем он все время туда в прошлое «залезает»? Что ему там нужно? В настоящем ничего нет? Пусть он в прекрасной форме, но может это старость, когда человек живет прошлым? Гриша знал, что это не так, дело не в старости, не был он пока старым. Он просто использовал «картинки» из прошлого для книг. Оказывается они лежали до поры в его памяти, а теперь, начав писать, он их постепенно вынимал, чтобы оживить в тексте. Вот почему прошлое стало для него таким близким.

Эпизоды тридцатилетней давности казались Грише случившимися вчера, люди, с которыми он когда-то сталкивался становились персонажами, он и сам не замечал, как пережитое, увиденное, прочувствованное, стройно ложится в текст, становясь книгой. Вот оказывается, зачем он все запоминал. Иногда конкретные сцены преломлялись в Гришином сознании в вымыслы. Персонажи действовали в обстоятельствах, которые он никогда не переживал, но каждая, представленная в его воображении, фантазийная картинка всегда была «высокого разрешения», то-есть состояла из своеобразных кирпичиков-пикселей, и каждый крохотный пиксель Гришей или его близкими людьми реально переживался. Его сознание, скользя по касательной к настоящему, углублялось в прошлое, черпая из него новые тексты. Вот как он теперь жил. Кому можно было об этом осознании сказать? Только Валерке. Грише скучал без него, ему хотелось жить с другом в одном городе, но это было невозможно.

Гриша часто размышлял о своей жизни: вот она такая, а не другая. А что было бы, если … он представлял себя кем-то другим, не с этой женой, не на этой работе, не сыном этих родителей, а может он был бы женщиной … как бы он жил … она жила … Они часто с Валерой играли в свои альтернативные действительности. Написать бы об альтернативах … Опять наступил выходной и утром Гриша, не выкинув из головы свои ночные идеи, поделился ими с Марусей:

— Маруська, вот ты по специальности учительница французского языка, а если бы ты не стала учительницей, кем бы ты хотела быть? Кем ты себя еще видишь?

— Гриш, что за дурацкий вопрос!

— Почему дурацкий? Мама тебе предложила эту специальность, но кем ты еще бы могла быть?

— Не знаю. Я никогда об этом не думала.

— Ну, не думала, так подумай!

— Гриш, мне кажется, я на своем месте …

— А тебе никогда не хотелось быть, ну … не знаю … разведчицей … хирургом …

— Нет. Когда я была совсем маленькая мне хотелось быть балериной. Я книгу читала о Галине Улановой … Гриш, может к Аллке съездим?

— При чем тут Аллка? Что ты все, о чем бы мы с тобой не говорили, переводишь на Аллку?

— Потому что у нас есть дочь, внук, скоро второй будет. Я по ним соскучилась. А ты хочешь, чтобы я о разных глупостях думала. Зачем? Мы что, можем сейчас стать кем-то еще? Что за пустой разговор?

— Ладно, Мань, ты — права.

Гриша так и знал. У Мани — практический ум, ей неинтересно уноситься в эмпиреи. Она просто не умеет поддержать такой разговор. Так что проку ей рассказывать, давать читать свои тексты. Гриша был уверен, что, дай он Мане свою книгу, он бы только поставил ее в неудобное положение. Бедная Маруся и хвалить бы не очень хотела, и критиковать ей было бы неприятно. Кроме того, он был совершенно уверен, что Маня вычитывала бы в его тексте «про себя», персонажи казались бы ей узнаваемыми, все коллизии она принимала бы на свой счет. Могла бы Муся понять, почему его вообще тянет писать? У нее же не было такой потребности. Он ничего не публикует, литературой не зарабатывает, а значит … теряет время. Вот, оказывается, почему он так много времени проводит за компьютером, вот почему не может ночами заснуть. Это глупо, глупо … Лучше бы больше времени проводил с семьей.