Бронислава Бродская - Графоман [СИ]

Гриша скучал по гитарным временам: какие они с Валерой были музыкальные, обладающие приятными низкими голосами с хрипотцой, оба артистичные, знающие себе цену. Один начинал из Высоцкого: «по выжженной равнине … за метром метр…» и другой подхватывал «… идут по Украине солдаты группы Центр…» и четко, громко, маршево, как бы чеканя шаг, они продолжали, наращивая эффект: «…и каждый второй, тоже герой … в рай попадет вслед за тобой…» и тихонько, едва слышно, заканчивали «…первый-второй, первый-второй, первый-второй». Иногда ребята раскладывались на несложное двухголосье, в терцию, незатейливое, но хорошо звучавшее. Программа шла по накатанному пути, оба прекрасно знали, какая будет следующая песня, чтобы напряжение и интерес публики не снижались. Грише с Валерой достаточно было просто взглянуть друг на друга, чуть кивнуть, взять дыхание … и все: знаки, незаметные непосвященным, людям далеком от дуэтов, вели их дальше.

Вот они начинают что-то щемящее, про любовь, никто не знает, чьи это стихи, и некоторым кажется, что это они сами их написали: «… проходит жизнь, проходит жизнь, как ветерок по полю ржи … проходит явь, проходит сон …» — почти речитатив, один начинает, его сменяет другой. И сразу … горячечно, как в забытьи, в бреду … задыхаясь «…я люблю, я люблю, я люблю … не проходит любовь у меня…» И непонятно кто это должен петь, он или она? Почему «твои пальцы браслет теребят … а потом … руки сильные, брови вразлет … молод, но это пройдет»? Про кого они поют? Неважно. Возникает только картинка «… белый парус вдалеке …» И концовка … еле слышно: «… не уходи, не уходи». Казалось, что они про свою любовь поют.

Парни стали настоящими мастерами. Даже, когда они пели тягучий припев блатного «по тундре, по железной дороге … где курсирует поезд „Воркута-Ленинград“», окружающим виделись бывшие военнопленные гитлеровских лагерей, снова попавшие в лагерь и бежавшие оттуда, в надежде погибнуть свободными … Гриша с Валерой так выпевают «озверелый чекист», что к чекисту возникает моментальная ненависть. Салонно-пошловатую «Веселья час, и боль разлуки» ребята компенсировали мелодичностью, все начинали подпевать, а потом снова наливали и снова пели. Были у них казачьи песни, озорные украинские. Гриша с Валерой еще и подсвистывали, заводя публику. Странно было, что в следующий раз под другое настроение, они начинали петь по-французски, по-английски, и даже по-итальянски. Просто у них получалось, они любили петь и вкладывали в песни душу.

Сейчас в иммиграции Гриша с Валерой пели все реже и реже, но когда им удавалось полностью расслабиться, погрузиться в свою музыку, крепко зажать цепкими тренированными пальцами лады, они испытывали давно забытое счастье, достигали полного единения многолетней дружбы.

Гриша ежедневно ездил на машине на работу и с работы, каждый раз обещая себе включить в машине музыку. Можно было бы слушать классическую станцию по радио или любимые пластинки. Но однако, Гриша ни разу не сдержал данного себе обещания. Не включал ничего и ехал молча, одновременно ругая себя за потерю времени и дорожа возможностью предаваться своим мыслям, когда никто не мешает. Стремление перестать думать преследовало Гришу, ему вовсе не нравилось, что в машине он думает только о сюжетах. Ни о предстоящих занятиях, ни о семье, ни о сиюминутных событиях … только о новом романе. Это было наваждением, неприличной обсессией, в которой стыдно признаться. Музыка может его и отвлекла бы, но тут он давал себе поблажку, потому что за рулем и ночью ему лучше всего думалось, а поскольку это происходило помимо его воли и не поддавалось контролю, Гриша почти не сопротивлялся. Идея новой книги только еще начинала брезжить в его мозгу, принимая все более четкие очертания.

В последнее время Грише ничего не хотелось делать. Творческая апатия, лень, безразличие. Хотя ему достаточно было бы просто открыть какой-нибудь из начатых файлов с текстами, и продолжать развивать намеченный сюжет, который ждал разработки, но в том-то и проблема, что делать этого не хотелось. Интерес к своим идеям, еще недавно казавшимися сверхценными, у него практически пропал. Гриша долго не мог заснуть, часами ворочался в постели, но мысли, приходившие ему в голову, даже и мыслями нельзя было назвать. В голове вертелись чужие сюжеты из сотен прочитанных книг. Они, как мусор, хаотично возникали в его мозгу: отрывки, эпизоды, кульминационные пункты, концовки … получалось, что из тысяч разных книг, он ничего толком не запомнил. И зачем он их только читал? Вот спросил бы его кто-нибудь «ты это или то читал?», и Гриша ответил бы «читал», ну и про что там? Про что он может и помнил, но детали, а часто и суть, ускользали.