Эка Курниаван - Красота – это горе

Шоданхо усмехнулся, завел разговор о том, какая рыба самая вкусная. Аламанда сказала, что нет рыбы вкуснее групера, Шоданхо признался, что любит кальмаров, а Аламанда возмутилась: кальмар – вообще не рыба: ни чешуи, ни плавников. Шоданхо и на этот раз ответил хохотом. Оба примолкли, и Шоданхо плеснул в бокал Аламанды ледяного соку из термоса. И сказал то, о чем собирался сказать, – точнее, задал вопрос, который собирался задать:

– Аламанда, будешь моей женой?

Аламанда ничуть не удивилась. Этот вопрос слышала она от многих, с тысячей оттенков, и давно перестала удивляться – даже могла предугадать, когда мужчина заведет речь о браке. Она знала по опыту: есть признаки, что мужчина готов объясниться в любви, но у каждого они свои. У женщины, казалось ей, должен быть нюх на такие вещи, тем более если она уже отказала двадцати трем мужчинам и дала согласие двадцать четвертому. Теперь осталось придумать, как утопить в трясине безответной любви двадцать пятого.

Она встала, подошла к обрыву и, глядя, как два рыбака не спеша помахивают веслами, сказала, даже не обернувшись на Шоданхо:

– Брак должен быть по любви.

– Разве ты меня не любишь?

– Я люблю другого.

“Зачем тогда наряжаешься к моему приходу? – досадовал про себя Шоданхо. – И зачем согласилась, чтобы я тебя подвез к фотографу, и снимки твои позволила разглядывать, и форму мне зашивала, если я тебе не нужен?”

Вспомнил Шоданхо, как за ней ухаживал, и еще больше рассвирепел: девчонка с самого начала его за нос водила! Он клял себя за неосторожность: зачем позволил себе забыть, что эта же самая девушка влюбляла в себя стольких мужчин, а потом вышвыривала, как мусор? А он, глупец, не думал, что она посмеет так же обойтись с самим шоданхо , здешним героем, вождем восстания, – а она посмела, да еще и повеселилась всласть.

И, что самое обидное, преспокойно сидит за столом, потягивает сок. И когда Аламанда улыбнулась, слепая ярость накрыла Шоданхо, но владел он собой превосходно. Помолчав, процедил он:

– Любовь что дьявол, зла от нее больше, чем радости. Не любишь меня, ну и ладно, но хотя бы отдайся мне.

Жалкий тип, подумала Аламанда. Заглянула ему в лицо – почему оно дрожит, плывет, двоится и каждая половина движется сама по себе? Спросить бы Шоданхо, что у него с лицом, но губы вдруг перестали слушаться. Аламанда пошатнулась и испугалась, что вот-вот развалится надвое, как лицо Шоданхо. Глянула на свою руку – а рук стало вдруг две, три, четыре.

Зрения она не утратила, но видела все будто сквозь туман: вот Шоданхо встал из-за стола, что-то говорит, но слов не разобрать. Вот он приблизился к ней вплотную, погладил по щеке, коснулся подбородка, кончика носа. Вскочить бы и ударить наглеца – но силы ей изменили, покачнулась она и упала в объятия Шоданхо.

Сильные руки подхватили ее невесомое тело, и она взмыла вдруг в воздух, подумав, что уже умерла и душа отлетела к небесам. Но даже сквозь туман видно, что никуда она не летит, лишь слегка приподнялась над землей – это Шоданхо взвалил ее на свое могучее плечо и уносит куда-то. “Эй, куда вы меня тащите?” – хотела она крикнуть, но ни звука издать не смогла. Шоданхо принес ее в партизанскую хижину, Аламанда вновь на миг очутилась в воздухе и упала на постель.

Теперь, лежа на кровати, Аламанда начала понимать, что происходит. В страхе перед тем, что ее ожидает, стала она сопротивляться, но силы не успели к ней вернуться. Чем дальше, тем больше слабела она – будто приросла к кровати, ни рукой ни ногой не шевельнуть.

Ничего не могла поделать Аламанда, когда Шоданхо начал расстегивать ей платье, и сдалась окончательно, в бессильной ярости. Шоданхо сорвал с нее платье и швырнул на край кровати. Он продолжал свое дело с нечеловеческим спокойствием, и когда Аламанда осталась нагой и пальцы Шоданхо, огрубевшие за годы войны, все в рубцах от шрапнели, забегали по ее телу, ей стало гадко.

Шоданхо что-то говорил, но слов было не разобрать, и теперь он не просто ощупывал ее, а мял, будто хотел разорвать на куски. Шоданхо до боли стиснул ей грудь, и Аламанда чуть не взвыла; он ощупывал все ее тело, раздвигал ей бедра, мусолил ее слюнявыми губами. Хотелось уже не просто выть, а горло себе перерезать – и конец мучениям. Сколько это длилось, неизвестно – полчаса, час, день, семь лет, восемь веков? – Аламанда помнила лишь, как Шоданхо сбросил с себя одежду и бесцеремонно встал у кровати голый.

С минуту он тискал ей грудь, а потом навалился, стал осыпать мерзкими быстрыми поцелуйчиками и, не теряя времени даром, вошел в нее. Его лицо маячило перед ней блеклым пятном, и меж тем он разрывал ее изнутри. Она заплакала, даже не почувствовав, потекли из глаз слезы или нет. Все не кончалась мука – казалось, еще восемь веков прошло. Не в силах больше открыть глаза, она лишь чувствовала, как оскверняют ее тело. А потом потеряла сознание – или думала, что потеряла, все чувства просто-напросто отключились – возможно, по ее же воле. Наконец Шоданхо отпустил ее и перекатился набок, а Аламанда осталась все в той же позе – навзничь, нагая, будто прикованная к кровати.