Эка Курниаван - Красота – это горе

Кливон уже не помнил, из-за чего сделался бродягой. Он больше не искал обездоленных, не изводил себя попытками забыть малютку Аламанду – теперь он понял, что нет лучше средства от неразделенной любви, чем новая любовь. А беспорядочная жизнь – полуголодная, полубездомная – вовсе не делала его несчастным, а была ему по душе. Вновь познал он радости цветущей любви, и все благодаря Исе Бетине, отвечавшей на его страсть с тем же жаром, и оба забывали, в каком убожестве живут. В любовной горячке никто бы не догадался, что Иса Бетина дурочка. А Кливон, пусть и не знал, кто она и откуда, пообещал ей: “Когда-нибудь женюсь на тебе”. Дни они проводили в праздности – ласкали друг друга сутками, с перерывами на еду и сон. Ложем любви служил им старый топчан, и их ночные стоны пробуждали и возбуждали соседей. Все им завидовали, но понимали, у юной парочки медовый месяц, – и так продолжалось неделя за неделей.

Однажды ночью, в разгар их ласк, выползла из-за кучи мусора змея и укусила Ису Бетину в большой палец ноги. В пылу страсти девушка даже не вскрикнула, пока оба не достигли небывалого пика наслаждения. А после настал конец их безоблачному счастью. Излив семя, повалился Кливон на топчан и услышал стон девушки. Он решил, что она не насытилась любовью, но сразу все понял, увидев, как на глазах синеет ее нога. Время было упущено – Ису Бетину укусила кобра, девушка умерла, и на ее нагом теле еще блестел любовный пот.

Соседи, уставшие от ночных воплей, сочли это несчастье наказанием за их легковесные чувства. Труп девушки Кливон отнес могильщику Камино и попросил похоронить ее, как хоронят благочестивых прихожан. За гробом шли всего двое, могильщик и Кливон в украденном парадном костюме. “Она жила лишь для того, чтобы делать меня счастливым”, – сказал он, рыдая.

На седьмой день траура он исчез, а перед этим сжег свою хижину, и огонь едва не переметнулся на ближние картонные лачуги, но сбежались соседи и залили пламя водой из сточной канавы. Кливон, обезумев, кидался в людей собачьим пометом, бил камнями уличные фонари. Он будто с цепи сорвался. Набрав булыжников размером с кулак, перебил все витрины булочных вдоль улицы Свободы, и продавщицы визжали от страха. Отобрал у почтальона велосипед, а самого почтальона сшиб с ног, и письма разлетелись по земле. Убил трех собак у хозяев-богачей, проколол шины у автомобилей на стоянке перед кинотеатром, сжег будку постового. К делу быстро подключилась полиция, и Кливона взяли без боя, когда он пытался снести городскую стену.

Когда его схватили, людям было все равно, отдадут его под суд или нет. В камере-одиночке Кливон мало-помалу пришел в себя. Слышно его было только по ночам – разговаривал во сне, звал в бреду Ису Бетину, заглушая вой диких собак и любовные песни котов. Новость о парне, из-за несчастной любви угодившем в кутузку, докатилась и до матери Кливона. Продержали его семь месяцев, пока не пришла Мина и не взяла его на поруки. И потащила Кливона домой, как сердитая мать малыша, заигравшегося в хлеву. “Неужто для тебя свет клином сошелся на женской любви?” – ворчала она, купая сына в ванне, точно маленького.

Дом совсем не изменился. Мебель, вещи – все на местах. Чтобы разогнать тоску, стал Кливон читать бульварные романы и книжки про любовь со счастливым концом, подарки прежних подруг, – но ничего не помогало. Перечитывал он и старые любовные письма, но лишь глубже погружался в отчаяние. Время будто повернуло вспять – та же печаль и боль. Попытался разыскать старых друзей – женатых, с детьми, – чтобы те с ним поделились своим счастьем. Навещал былых подруг – многие тоже повыходили замуж, а кое-кто успел развестись; трех-четырех затащил он в постель, чтобы хоть немного согреться любовью, но лишь сильней горевал по Исе Бетине.

– Ну и ступай обратно на улицу, – махнула рукой мать. – Может, встретишь там новую любовь.

– Так и сделаю, – ответил Кливон.

Он уже навел порядок в вещах – пусть ждут его, если он когда-нибудь вернется. Собрал книги – с пола, со стола, с кровати, – разложил по картонным коробкам и сдвинул в угол. Аккуратно развесил в шкафу одежду, унес старую гитару, убрал пластинки. Даже бритву и зубную щетку спрятал в ящик. Лишь шапка, подарок товарища Салима, осталась на столе – ее он собирался надеть. Глянул Кливон на себя в зеркало. За годы лишений он похудел, лицо осунулось, огонек в глазах потух. Нестриженые волосы курчавились. Стоя перед зеркалом и поглядывая на шапку, он думал: правду ли сказал коммунист, что в России все рабочие в таких ходят?