Инна Лиснянская - Хвастунья

— Пях-пях-пях! Какая люстра! Как в оперном театре, правильно, Ирина Степановна, вы же один раз были там? — вежливым шепотом начинала обычно мать-героиня Марьям Абасовна, причмокивая губами и хлопая себя по острым коленкам.

— Пять раз была, — не отворачивая от окон черных очков и широких ноздрей в ресничках, поправляла Ирина Степановна, — а вот и сама хозяйка вышла! В возрасте, а какое лицо гладкое и упитанное, волосы хной покрашены.

— Да, волосы мне один пожар в Тбилиси напоминают, — откликалась задумчиво тетя Надя, — а ноги у жены Топчибашева, видите, красивые, как у слона, но, бедная, еле их передвигает. Интересно, сегодня выходной, навестят ли мать с больными ногами двойняшки Эльмира и Эльвира? Маленькими были — не отличишь, одинаковые, как их скрипочки, когда шли на музыку. А теперь по-разному одеваются, но опять не отличишь, кто Эльвира, а кто Эльмира.

— Пях-пях! Смотрите, сам Топчибашев подходит к жене. Смотрите, по хне ее погладил. Ростом он меньше, а руку не ленится поднять, чтоб жену погладить. Не то что мой Сосед, — ему руку поднимать не надо, а надо просто опустить на мою голову. Пях-пях, как жалко, всех вылечивает, а жену не может, вы в докторском профсоюзе, Ирина Степановна, узнайте: почему не может?

— Я в прошлый раз уже говорила: врачи своих родственников лечить не могут. Слышите звонок, это, наверно, пациенты — районцы. Они так всегда звонят, рук от звонка не оторвут, пока им двери не откроют. А где прописанная у них постоянно молоканка? Да, она в прошлый раз узелок собирала, занятые люди, а в отпуск отпускают молоканку. Смотрите, сам Топчибашев, смотрите, открывать пошел.

— Пях-пях! Худой больной мешок большой тащит, опять — с барашком? — ударяет себя по коленкам Марьям Абасовна, — барашка только зарезали или в селенье? Мы с моим Соседом тоже — районцы. Если бы к ним приехали, от одной их красивой люстры вылечились бы! Как серьгами хрустальными она блестит! Пях-пях! — какие хорошие и богатые люди — Топчибашевы. Правду говорю, Надежда Багратионовна?

Но тетя Надя, как всегда при этом вопросе, делает отсутствующее лицо, она-то знает, какие колоссальные топчибашевские деньги лежат в ее Центральной сберкассе, он со сберкнижки на полтанка во время войны снял. В газетах писали, могла бы и напомнить. Но тайна вклада, даже обнародованная, для тети Нади священна. И она с топчибашевского богатства разговор переводила на сожаление: а сын, тоже — уже хирург. И зачем из-за того, что женился на артистке, в дом его не пускают? Я его еще мальчиком помню, года на четыре старше нашей Инночки. — Инночка, ты чего на балкон не выходишь? Отдохнем, и я тебе всю посуду перемою, иди к нам!

Уходя мыть мою посуду, тетя Надя сеанс просмотра завершала словами:

— Красивая жизнь, Инночка, что она мне напоминает? Ах, да! — Тысячу и одну ночь с картинками! Помнишь?

Как же было не помнить, если тетя Надя имела в виду десять, с золотыми корешками и шелковыми закладками, черно-золотистых томиков «Тысячи и одной ночи», из-за которой моего папу вызвали в школу, дескать, я, второклассница, порчу своих подружек фривольной литературой с препохабными картинками. А я никого и не думала портить, так как в этих картинках ничего еще и не смыслила. Просто папа тогда был исключенный из партии и снятый с работы, а у одноклашек, как на зло, подряд шли дни рождения. И я решила: денег у папы нет, а в книжном шкафу много одинаковых красивых книжек, на что ему столько одинаковых, с картинками? И штук шесть разнесла по дням рождений. Так часто в жизни случается: именно то, в чем ни сном ни духом не виноват, ставят тебе в вину. Не спросясь, и у отца взять все равно что украсть. А в чем обвинили? Хорошо, отец мне поверил и простил, когда сказала: прости меня, папочка, за то, что — воровка, но картинок я не портила, — не разрезала бритвой, не замазывала чернилами, честное слово, не дотрагивалась до картинок! Оставшиеся, кажется, три тома отец тогда спрятал, и я уже от своей более сведущей подружки, которой подарила первый том, вызнала и уразумела, на какой палке скачет голый дядька за голой теткой, и вообще запоздало узнала, как дети получаются.

Да, лучше бы сразу сказать Галине насчет подвала и окна на озеро, чем раздражение в голове накапливать. Раздражение уже в Москве накапливала, негостеприимно намекая Галине, что не люблю выступать, дескать, когда она мне дома поет или в тесной компании, и Липкину нравится и я счастлива, мне даже кажется, что слова у меня неплохие. Но она не верила: «Кокетство! Для кого ты пишешь, моя хорошая, неужели только для себя и еще нескольких? Пусть тебя народ услышит!». Не могла же ей признаться в своей гордыне и, как меня чуть что Липкин отсылает к Ахматовой, отослать к ней и Бови: «Скажи, ты себе представляешь Ахматову, ведущую за собой гитару?».