Наталья Галкина - Покровитель птиц

Гликман предлагал мне потом сделать памятник дяде Боре за пять тысяч. „Как друг, я все хлопоты беру на себя“. Пяти тысяч у меня не было.

Гликман, когда рисовал, всегда раздевался до трусиков. Дядя Боря смеялся над ним, говорил, что это сплошная комедия и маскарад: „Тоже мне, мужской стриптиз“.

В Филармонии исполняли концерт Клюзнера, зал вызывал его, он несколько раз выходил на сцену, Гликман сказал ему какую-то гадость. И тогда дядя Боря сказал: „Чтобы ноги твоей в моем доме не было!“ Я спросила, что произошло, он ответил: „Я даже не могу повторить его тогдашних слов на концерте, мне за него стыдно“.

Через общих знакомых Гликман пытался наладить отношения, но дядя Боря больше не хотел о нем слышать. „Я не хочу знать ни о нем, ни о его успехах. Я этого человека презираю“.

И я не знаю, что это было».

В те времена, когда «пора флирта закончилась», по словам Нины, она привела его домой и познакомила с капитаном, поначалу он всё же привычно примерил на себя роль Сирано: капитан был красив, у него не было еврейского носа французского поэта из пьесы Ростана, — ну, и так далее. К тому же капитан получал жалование, не знал безденежных месяцев, мог позволить себе завести семью, прокормить жену и ребенка, подарить ей… — ну, и тому подобное. Но капитан был воспитан, интеллигентен, начитан, недурно играл на рояле, всё понял, когда наш капельмейстер «объяснил ему додекафонию» (о которой Пьер Моран написал: «Что же касается этой додекафонической музыки, одной мысли о ней достаточно, чтобы тут же захотеть умереть»).

Капитан пригласил его побывать на борту своего парусника: «Сириус» как раз находился на привычной горожанам стоянке неподалеку от Горного института, от задумавшегося бронзового Ивана Крузенштерна. Клюзнер помнил: Нина рассказывала, как будучи невестою, впервые поднялась она по сходням и ступила на палубу. Она обожала Грина, особенно любила «Золотую цепь», «Бегущую по волнам», «Алые паруса» (которым Клюзнер предпочитал «Фанданго» и «Крысолова»; это ими обсуждалось).

«Сириус» (прекрасная трехмачтовая шхуна-бриг, бригантина) даже в полной неподвижности походил на скользящую над водой птицу.

Парусное судно, сказал капитан, с его бесшумным корпусом — по словам Джозефа Конрада — как будто живет таинственной, неземной жизнью, поддерживаемой дыханием ветров. Парусное судно, продолжал он, ведь это душа флота. Обычно он так не изъяснялся, но, видя, с каким интересом, с каким восторгом осматривается Клюзнер на палубе парусника, заметив его вздох (а понимающие люди при виде мачт вздыхали, словно чуя дуновение ветра), капитан почувствовал полное доверие и разговорился.

Ходить под парусами, говорил капитан, — это искусство, постепенно пропадающее, исчезающее, но, и исчезая, оно чудесным образом помнится и остается живым.

Интересно то, сказал Клюзнеру капитан, что мореплавателю, передвигающемуся на плавсредстве с парусами, нужно иметь острый слух, чтобы без приборов и подсказок моментально определять изменения в силе и направлении ветра, это позволяет молниеносно реагировать, перенастраивая паруса. Вот как, сказал Клюзнер, их перенастраивают? В этом и состоит искусство хождения под парусами, отвечал капитан (а он был еще и великолепный яхтсмен), я могу, например, рассказать вам, как настроить паруса на ветру таким образом, чтобы парусник шел задним ходом. Капитан показал гостю клюз, в котором растет якорь, назвал по именам части корабельного вооружения.

Возвращаясь домой, Клюзнер думал о том, что капитан любит свою бригантину, как он любил свою гнедую лошадь.

Многие горожане, особенно василеостровцы, мечтатели и художники, ждали прихода в город любимых парусников, ходили смотреть их, фотографировать, рисовать; это было не меньшим событием, чем проход по Неве ладожского льда, цветения черемухи (редкой, привозимой из пригородов) и сирени (которой в те годы наполнен был город, «исполнен», как говаривали в старину). С петровских времен при виде парусов трепетали сердца жителей Санкт-Петербурга, то, что через одно переименование назывался он теперь Ленинградом, трепета не отменяло. Еще не улетучился из памяти и из снов знающих и помнящих трагический образ императорской (последнего императора) яхты «Штандарт», превращенной в мишень учебных стрельбищ краснофлотцев.