Наталья Галкина - Покровитель птиц

— А Танеев? — спросил молодой геолог, выпускавший филармоническую газету «Pro Musica». — Про него поговаривали, что он некая баховская ипостась, вот снова народился, и внешне похож, и вся его религиозная музыка…

— Из композиторов, конечно, еще Римский-Корсаков. И как не вспомнить истинную бахианку, замечательную пианистку Юдину!

— Играете ли вы Баха для себя, когда остаетесь один? — спросил молодой поэт.

— Конечно. Да я и для вас могу, — сказал Клюзнер, садясь к клавесину. — Вот одна из моих самых любимых кантат.

Играя, он подпевал, и тут подошел к роялю джазмен, про которого некоторые болтали, что он-де нот не знает, слухач, и вот уже заговорили клавесин с роялем (джазмен старался играть тише), как-то вышло, что изобретатель достал из баула маленький ударный инструмент, род гонга из разновеликих серебристых трубок, а консерваторский хормейстер свою заветную губную гармошку, но зашелестели и гости легким звяканьем о чашки, костяшками пальцев, о кресла, стол, шкаф, а у индейца оказалась у губ то ли цевница, то ли самородистая многоствольная флейта: играем Баха! Звучал в самом придуманном городе мира на берегу безымянного ерика, именуемого Фонтанкой, — о, домашнее музицирование! — причудливый внезапный концерт барокко.

Вот отыграли, улыбаясь, самозабвенно; а в окно донесся пьяный голос: «Браво! Браво!»

Во дворе под окном стоял качающийся субъект с несомой куда-то бутылкой шампанского («Недопинг», — сказал Клюзнер); точнее, слушатель нетрезвый ходил вокруг бутылки шампанского, кривуля описывал, точно козел вокруг прикола: поставил он бутылку на землю, чтобы освободить руки для аплодисментов, а ходить пришлось ему, чтобы держать равновесие, не упасть на вертевшуюся вокруг своей оси землю в вертящемся вокруг бутылки шампанского дворе. Наконец, ухватив игристое свое зелье, убыл он по синусоиде; должно быть, удалось ему вписаться в арку, не разбив драгоценную ношу, он прошел под дворницкой, один из гостей успел увидеть его в окно кухоньки вытряхивающимся на набережную.

Тут все засобирались, заторопились, разошлись.

— Кажется, тот, с шампанским, из пивной очереди, — сказал индеец, уходя.

— Променял! Променял! Пиво на шампанское! Надо же, небывальщина какая, — сказал Клюзнер, закрывая дверь. — С вином бороться трудно.

Он поднимался наверх, кто-то скребся в кладовке под лестницей, то ли мышь, то ли домовой.

— Кто такой фавс? — спросил Абдулка.

— Фавн? — откликнулся один из филологов. — «Послеполуденный отдых фавна»? Волшебное сказочное существо, получеловек, полуживотное, танцор Нижинский полсотни лет назад в Мариинском театре его танцевал.

— Нет, не фавн, — сказал Абдулка. — Фаст?

— Американский писатель, — откликнулся случайный посетитель. — Говард Фаст.

— Нет, не фаст, — сказал Абдулка. — Не Говард. Фаус?

— Фауст, — сказал подошедший с пилой и топором Толик, рубанок висел у него на поясе, рядом болтался нивелир, именуемый в народе «уровнем». — Алхимик. Доктор всех наук.

— Да нет, не доктор, — сказал Абдулка, — какой он врач, никого не лечил.

От Никольского подошел карлик, с Садовой индеец.

— Кто такой Фауст? — спросил Абдулка.

— Шаман, — сказал индеец. — Общался с нечистой силой чаще, чем надо.

— Алхимик, — сказал карлик.

— Я говорил тебе, — сказал Толик.

— Водился с чертом, — сказал карлик. — Договорились на пари, — если Фауст про какое-нибудь мгновение скажет: остановись, прекрасное, ты мне нравишься, и длись всегда! — черт заберет его душу.

— И что? — спросил Абдулка.

— Заберет душу — и лататы, — сказал Толик.

— Что такое остановившееся прекрасное мгновение? — спросил Мотыль.

— Например, — сказал Толик, — сидеть веками с любимой девушкой в тихом домике в зеленом саду.

Появился Бихтер.

— Зачем, — спросил Мотыль, — ему без души сидеть с девушкой в саду?

Филологи пришли в восторг.

— Да ведь это, — вскричали они дуэтом, — послание к коринфянам апостола Павла!

На непонятные слова очередь не реагировала.

Бихтер, оглядев Толика, заметил:

— Вы нынче, как Раскольников, с топором? По району подходит.

Толик почему-то обиделся.

— Во-первых, я не только с топором, а и с другими инструментами, — отвечал он с достоинством, — Раскольников бес, недоучившийся студент, а я трудящийся и пролетарский писатель. Во-вторых, я на Фонтанке, а тот должен быть на канале Грибоедова.

— О чем это вы спорите? — спросил Клюзнер, вышедший из трамвая. — О чем речь?