Наталья Галкина - Покровитель птиц

Пройдут годы, в XXI веке художник Александр Бихтер соскучится по книжке своего детства еще раз, переиздаст ее в «Детгизе»; в конце книги опишет он историю «песенок» своего детства, а переводчик Михаил Яснов — историю художника де Монтвеля, и в статье Александра Алексеевича увидит читатель несколько фотографий: молодой Людмилы Митусовой (хранительницы рериховского наследия, — но на фото она еще Зюма…), старого дирижера Михаила Алексеевича Бихтера, его сына Алексея с другом юности Клюзнером, братом Всеволодом (погибшим в блокаду) и молоденькой его женою.

На обложке маршируют нарисованные Монтвелем дети с шариками, барабанами, флажками, шествует в будущее веселый мир кануна Первой мировой войны.

Единственная ступень, ведущая к двери дворницкой нашего капельмейстера, и сама дверь, и влепленная в арочный потолок наподобие ласточкиного гнезда малая кухонька с окном во всю торцовую стенку, и заворачивающая во двор изогнутая длинная арка, — всё несло на себе печать некоей тайны, недоговоренности, припрятанного от мира уюта наособицу. В конце девяностых годов оголтелый воздух сумел стереть и тайны, и уюты со стен домов, испещрив заодно сами стены уродливыми граффити, превращающими дом в убогую клейменую беспородную скотину.

Зря, зря отменили в школах уроки рисования! может, оказавшись лицом к лицу сначала с пустым листом белой бумаги, потом со своеручным на нем изображением чего бы то ни было угомонился бы бумагомаратель, у подростков, как их теперь называют, «тинейджеров» (а вы читали роман Достоевского «Тинейджер»?), не чесались бы руки на стенах малевать. Ось, бачь, говорила гоголевская мамаша ведомому за ручку дитяте, ось, бачь, яка кака намалевана.

И скажите вы мне, куда и зачем пропали династии местных маляров с учениками, обладавшие цветоощущением художников (словно сызмальства вложена была им в головушки матюшинская шкала, особая колерная палитра)? Их сменили бойкие дальтоники (жертвы лозунга «химию на поля!», испытаний атомных бомб, постчернобыльских ласковых дождей), красящие ныне городские дома бывшего императорского Санкт-Петербурга в уклончивые цвета нижнего белья.

Но продержавшиеся до конца шестидесятых незабвенные маляры еще успели оку явить (хотя бы отдельных счастливчиков) три известных петербуржцам с осьмнадцатого столетия синих цвета: слабо разбеленного bleu Benois, лазурного, лазуритно-ладжвардового звонкого неправильного ультрамарина да почти веджвудовской голубени. Склонные к бессонницам художественные натуры иногда наблюдают один из этих цветов зимней ночью, когда по неведомо откуда берущейся не особо и темной мягкой лазури загадочного петербургского неба несет ветер клочья розово-бежевых облаков. Жители лишились смешением пигментов или красок сделанного от руки синего цвета небесного того космизма, который растворен был в воздухе Города, хранил душу подобно некоему талисману.

Но в послевоенные сороковые, пятидесятые настоящие маляры с кистями еще не покинули своих постов, стены единственной клюзнеровской комнаты выкрасили они в тот самый звонкий, синий, космогонический, любимый цвет, на фоне которого всё сияло: малый бронзовый подсвечник, рамы картины, гравюры, фотографии, — и словно оживало дерево разных пород разновременных петербургских шкафов, кресел, напольных часов, клавесина.