Наталья Галкина - Покровитель птиц

— Мыслете Иже Цы.

— Ахматова-то — Аз Аз: Я Я, хоть и псевдоним, достаточно точно.

— И еще Лесков: Наш Люди.

— Я когда-нибудь заведу кошек и собак, под старость, и назову их: Кси, Пси, Ижица и Фита.

— Вот мой любимый Хлебников с престранными инициалами: Веди Хер. Хотя буква «х», с которой начиналась его фамилия, казалась ему заповедной, в одной из редакций «звездного языка» одно из значений звука-буквы Ха было — «смерть», а летописное Каспийское море называлось Хвалынским.

— Что ж он ведал-то? что знал? Он всё чуял, всё ему без знания было дано просто так. И ведь «хер» — это «крест». «Похерить» означало «перечеркнуть крест-накрест». Крест свой и знал, что же еще. А ведь я его видел.

— Ты никогда не рассказывал.

— Я был совсем маленький, мы жили в Астрахани, где я родился, отца еще не убили, матушка давала уроки рисования, отец — уроки пения, братья были дома, а Хлебников был сын Хлебниковых, Виктор, он, мне кажется, еще не назвался Велимиром. И я стал с ним драться.

— Из-за чего? Как это — драться? Ты был маленький, а он, должно быть, студент…

— Из-за птиц, — сказал Клюзнер. — Он сидел за столом в застекленной галерее, а вокруг были цветы, гербарии и чучела птиц. Я решил, что это он их убил и набил соломой.

Матушка гуляла с ним по городу, он шел с ней за ручку по старинным астраханским улочкам, Персидской, Агабабовской, Агарянской, Исадной, Большой Демидовской, Большой Царевской, Крестовоздвиженской. Город пересекало множество рек и проток, отходивших от волжского русла: Болда, Кутум, Царев, Кизань, безымянные ерики; поэтому в городе было обилие мостов, и матушка говорила: «Как в Санкт-Петербурге». Ему нравилось идти с нею по мосту, еще ему нравились речки Канава и Скаржинка, но совсем не нравился дом, про который матушка говорила, всякий раз останавливаясь: «Вот твой ровесник».

Наверху у дома, где должно было быть окно мансарды, на маленькой волюте красовалась скульптурная дата «1909». Он бы предпочел, чтобы его ровесником был какой-нибудь дом с затейливым балконом; над балконами, очаровавшими его, на причудливых чугунных тонких столбиках парила маленькая крыша с тонким кружевным обрамлением чугунных цветов и листьев, и сама балконная решетка тончайшего литья напоминала восточную сказку. Матушка читала ему вслух; некоторые восточные сказки вызывали у него всплеск зрительных фантазий, картинки оазисов, караван-сараев, караванов, сокровищницы калифов переходили в картины снов; сны плыли из пустынь на верблюдах, прилетали на цветных крыльях мудрого попугая принцессы Бадрульбудур. Как ни странно, несколько сказок вызывали у него несвойственные ему приступы аппетита, какая-нибудь перепавшая голодному водоносу лепешка. Слух его и внутреннее зрение, всё мощное воображение детства уже пропитано было персонажами оказавшейся в домашней библиотеке книги восточных сказок, когда зимой на Волге увидел он воочию торговый караван с верблюдами, киргизами, арбами, бочками, тюками. Как шестьсот лет назад привезли неведомые люди возы с соломой, настелили полосою на волжский лед, сплотившийся на реке, — и неспешно двигались по своему вневременному пути. Он вскрикнул, увидев первого верблюда так близко, двугорбого, горбоносого, с длинными ресницами, спокон веку не торопившегося никуда. Киргизы, заметив страх и восторг ребенка, улыбались, кивали головами.

— Скажи, дорогая, — спросил пришедший из театра отец, — почему это у нашего младшего раскосые глаза, да еще и голубые?