Ян Ленчо - Соло для оркестра

Старик брезгливо отшвырнул ногой пустую консервную банку и, помолчав, отрезал:

— А что, разве я неясно сказал? Живет хорошо.

— Я никак не хотел вас… это… — оправдывался Гошек, и старик покраснел — то ли от жары, то ли от напряжения, то ли стыдясь лжи, сорвавшейся с языка.

Строящаяся автострада извивалась теперь перед ними, как тело громадной, млеющей на солнце змеи. Она тускло блестела, деля местность на две неравные части. Вокруг не было ни души; какое-то время старики шли по дороге, одобрительно постукивая палками по прочному бетонному покрытию, и рассуждали о том, какие перемены внесло строительство в прежде спокойную жизнь городка. Дорога пришлась им по душе, но разговор по-прежнему не клеился.

До трактира они добрались часа через два.

Кто это идет к нам по июльской жаре?

Кто это идет по пыльной дороге, извилистой и каменистой?

Скоро уж рябина покраснеет, а по дороге в широкополой шляпе из мягкого фетра вышагивает чужеземец. Длинный как жердь, он слегка сутулится, наклоняясь вперед.

Пять костелов на сельской площади, пять часовенок в поле. Старый трактир с покосившейся крышей, стол и несколько стульев в тени шелковицы. Мужчины за картами. Жарко. Время, когда покойно даже пугливым святым в придорожных часовнях. Голубой сигаретный дым, засученные рукава, чужеземец.

Вопросы — ответы.

— Я там был, это точно, — отвечает седоватый сорокалетний мужчина в клетчатой рубашке, — и нет никаких причин не верить тем, кто вернулся из дальних стран. Цыгане и те не добираются туда, куда меня заносило. Аж за океан — и еще дальше.

— Куда ж это? — спросил дед, вертя в руках полупустой стакан.

— Аж в Аргентину.

— Да ну? — ахнул кто-то.

— Ихнее танго — что-то вроде нашего шлапака [21] Шлапак — народный чешский танец. .

— Нашел с чем сравнивать — со шлапаком, — донеслось из угла.

Путешественник презрительно усмехнулся:

— Темнота! Молчал бы, коли ничего не смыслишь.

— Слышь, — сказал тот, кто давно уже отложил карты и внимательно прислушивался к нарастающему шуму ветра. — А правда, что в Америке строят во-о-т такие высокие дома?

— Очень высокие — почти до неба.

— А поезда, — допытывался кто-то, — говорят, поезда там под землей ездят.

— Точно, под землей.

— А у людей красная кожа.

— От солнца почти красная.

— А коровы? — робко спросил только что подошедший старик, — коровы там какие?

— Большие и пестрые. Как у нас.

— Та-а-к, — протянул старик. — Как у нас, значит.

Под шелковицей стало тихо, только ветер шелестел листьями. Когда солнце осветило стол, старику на мгновение показалось, что в его стакане утонула радуга.

— Боже мой, — произнес чужестранец, — вот, стало быть, я и дома.

Вслед за ним и мы смотрим по сторонам — на поле, на луга, на пять костелов и пять часовенок, на старый трактир. Смотрим друг на друга, а не видим, не можем увидеть столько, сколько тот, кто вернулся издалека.

— А какая она, Америка? — спросил кто-то.

— Америка… — Чужестранец покачал седой головой. — А мне вдруг показалось, что никакой Америки не было и нету.

Он прищурил глаза, так что они превратились в узкие щелочки, окруженные сетью морщинок, и внимательно огляделся вокруг. А мы не сводим взгляда с его обветренного лица и щелок грустно улыбавшихся глаз.

— Черт побери, — воскликнул Гошек и наклонился к старику. — Зачем он вернулся? Что-то я нынче ничего не понимаю.

Пять костелов, пять часовенок, трактир, луг да пыльная дорога, которая вьется и вьется без конца.

— Ну, мне, пожалуй… — начал было старик, но не договорил, как и не докурил зажженной сигареты. Смел ее под стол и растоптал. Очень вдруг заторопился.

— Я провожу вас, — предложил Гошек.

— Спасибо, не нужно, сам дойду.

К дому он подошел слегка осунувшийся. Рассеянно пошарил по карманам, но ни в одном ключей не было. Снял ли он их с вешалки в прихожей? Может, забыл в трактире? Старик не мог вспомнить, хоть убей.

Тогда он позвонил два раза, как это было принято у них в семье, и стал ждать. Послышались шаркающие шаги, со скрипом повернулся в замке ключ.

— Ну, как прогулялся? — спросила старуха.

Старик только махнул рукой.

— Жарко было, да?

В ее голосе слышалось участие.

— Да, жара.

— Тебе не плохо?

Она стояла перед ним, а когда поднялась на цыпочки и глаза ее приблизились к его глазам, ему вдруг показалось, что она очень помолодела.

— Послушай, — сказал он, — может, плюнем на все? Долго еще нам себя мучить? Мало, что ли, намучились мы за эти годы?