Ян Ленчо - Соло для оркестра

— Куда ж тебя черти понесли?! — заорала мать ему вслед. После той несчастной свадьбы она терпеть его не могла.

— Грибы растут, мамаша! Боровики и бараньи головы. Смотрите, какой туман над лесом у Медвежьей горы.

— А рожь?!! Это ж хлеб наш насущный… А тебе наплевать?!

— Рожь подождет.

Если бы он тогда пошел с ними, если бы пошел… А он двинулся своей дорогой. Волосы его как уголь чернели над багровой шеей, штаны, стянутые у пояса, на худом его заду топорщились во все стороны, ноги заплетались — он, бедняга, еще и косолапил.

Чего она только не натерпелась за этот день в поле! Рожь уродилась низкая, она вязала снопы, а мать косила, срезая колосья чуть ли не под самый верх и выкрикивая страшные ругательства. Свалился на нашу голову, подкидыш! Безотцовщина! Мать его небось та еще шалава! Троих прижила от разных мужиков. Голоштанник! Шантрапа!

Вечером он ждал их на дворе, весь сияя от радости. Большая часть боровиков им была уже нарезана и на нитках развешена по окнам для сушки. Баранью голову пока оставил в корзине. Желая скорей похвастаться своей добычей, он от нетерпения ломал пальцы так, что те трещали в суставах.

К грибам никто не притронулся, так они и сгнили, зачервивев.

На другой день опять пошли в поле, уже вместе с примаком. Он не умел даже косу нести на плече. Как же он косить будет! Господи, спаси и помилуй! А как пришли на поле, у нее аж в горле свело от дурного предчувствия.

Примак засучил рукава, весело улыбаясь и присвистывая, сунул за пояс оселок, потуже затянул штаны, взял косу и размахнулся… Но не тут-то было. Коса острием воткнулась в землю. Он размахнулся еще раз — и рожь полегла несрезанная.

Мать, подобрав юбки и уперев руки в мощные бока, разразилась злым, презрительным хохотом.

— Вы над кем смеетесь, мамаша? Надо мной? Ну и косите сами. — Примак отшвырнул косу так, что она зазвенела, и, насвистывая, ушел.

На третий день вечером — была среда, она как раз наливала керосин в лампу — притащился гость. Как-то робко, неуверенно вошел он на двор. Слово за слово завязался разговор, и скоро выяснилось, что гость не кто иной, как младший брат ихнего примака.

Мать его даже сесть не пригласила, отвечала резко, сквозь зубы, не поворачивая головы, и гость растерянно топтался в сенях.

— Так мне уж пора… пойду потихоньку, только знаете… У меня к вам одно дело есть… Я брату Михалу одолжил на свадьбу свой пиджак, шляпу и штиблеты… Тут ничего такого нет, ведь он мне брат… Правда, я в эту субботу тоже собираюсь жениться… Вот пришел вас позвать на свадьбу… А где Михал? Я, как и он, иду в примаки, и эти вещи мне сейчас очень нужны. Ведь другого костюма у меня нет…

Мать вся огнем вспыхнула: распахнула дверки шкафа и вышвырнула в сени, прямо на глиняный пол, черный пиджак, потом туда же полетели из-под кровати штиблеты, а шляпа выпорхнула в палисадник.

Испуганный паренек подбирал свои вещи и прижимал их к груди с таким видом, что было жалко на него смотреть.

В ту ночь она легла одна под тяжелую перину, которая весила, наверное, пудов шесть, не меньше, даже ногой под ней трудно было шевельнуть. Уснуть не могла, все думала и думала, что завтра выскажет матери. Она уже побушевала, хватит, теперь ее очередь. Уж она ей скажет и то и это… Нет, про это лучше не надо. Не ровен час и ее выгонит. Где ей тогда приткнуться? У пастуха за Планиной? Так ей ничего и не сказала. Только утром встала с опухшими глазами, а кожу на лице всю стянуло и высушило, будто огуречным рассолом умылась. Как тогда ночью мать закрыла двери на засов, так и остались они для него навсегда закрытыми.

Можно по пальцам сосчитать, сколько раз она его видела за тридцать девять лет. Другие бабы, что разошлись со своими мужиками, все же встречались с ними глазами хотя бы в церкви, на свадьбах, на гулянье. Старая Корыстарка десять лет не жила со своим, а все же раза три с ним слюбливалась.

А ее мужик?.. Ох, и жалко ей загубленной жизни!.. Где его встретишь? В церковь не ходит, на гулянье тоже. На свадьбах не бывает, ведь родни у него кот наплакал. Так где же? Скорее всего, в лесу у Медвежьей горы, куда он ходит за своими бараньими головами. Из-за этих бараньих голов он совсем посмешищем стал. Чуть где заговорят о грибах, тут же его вспоминают. Спросите у Михала, есть ли сейчас грибы. Никто не найдет, а Михал найдет. У него свои места, о них он никому не расскажет. Никаким дружкам-товарищам, ни за какую водку, ни за что на свете не выдаст он тех заветных мест, где «ягнятся» его барашки. Много находилось охотников его выследить, да не выследили. Покружит, покружит по горе, помотает по лесу и — скроется с глаз.