Ян Ленчо - Соло для оркестра

— Подождите, Колая! — остановил его Беднарж и положил трубку на аппарат. — Что случилось? Опять вам неправильно выплатили? В прошлый раз мастер Стиборжик ошибся, но ведь вы получили свое. Или нет? А теперь что случилось? — все так же нетерпеливо спросил он.

— Стиборжик почему-то выписал на три сотни больше, — остановился в дверях Колая. — Я не зарабатывал этих денег, они ваши, государственные, так вы их и возьмите, вот!

Через открытую дверь потянуло сквозняком, со стола на пол полетели бумаги. Колая постоял в ожидании, не скажет ли Беднарж что-нибудь еще, потом аккуратно закрыл за собой дверь и пошел сгружать бревна. Он спешил — засветло надо было вернуться назад, чтобы не добираться потом на стройку восемьдесят километров автобусом. Автобус — это лишние расходы, да и не удобно лезть в него в спецовке, а кроме того, старику почему-то нравилось ездить в кузове, смотреть, как хлопает над головой от ветра широкий грязноватый брезент, слушать рокочущий, согревающий шум мотора.

До стройки Колая добрался под вечер, вошел в свой теплый, прокуренный вагончик. Питнер, здоровенный малый, такой же разнорабочий, как и он сам, валялся на постели в одежде. Повернулся на скрип и вперился в Колаю немигающими глазами. В печке потрескивали дрова, и, когда поленья, обгорая, оседали, сноп рубиновых искр вылетал в щели у дверцы. В раскаленной железной трубе гудело. Другой разнорабочий, Новак, соскочил с верхних нар; загремели под его ногами дрова, с пола медленно поднялась пыль. Пошатываясь, он шагнул навстречу старику, схватил его за плечи грязными руками и отпихнул в сторону, с силой захлопнув дверь.

— Ну, старый хрыч, — процедил Питнер и скрестил ноги в грязных резиновых сапогах. — Старый ты кретин, — сказал он яростно, сверля Колаю глазами. — Ты все же увез бревна? Увез эти пеньки, старая калоша? Тебе разве не втолковали, чтобы ты их не трогал?

Колая съежился и молча направился в правый угол, где стоял шкаф для одежды. Повернув ключик, открыл дверцу. На его вешалке болтались какие-то странные тряпки. Он расправил их — и оторопел, устало опершись лбом о край старой коричневой полки. Пиджак был распорот, серая подкладка высовывалась из разрезанных рукавов. «Зачем они это сделали? — спрашивал он себя. — Как только рука поднялась?..» Губы старика дрожали, он что-то шептал про себя, будто снова боялся забыть то, что хотел сказать. На глаза набежали слезы. Старик смотрел в шкаф и ничего не видел. Брюки его были располосованы на четыре части так, что их не смог бы сшить заново никакой портной.

А те двое злобно смотрели на него. Старик спиной чувствовал их взгляды, слышал тяжелые шаги Новака. Вдруг тот заорал прямо ему в затылок:

— Ты, старая рухлядь! Пеньки, видишь ли, трухлявые пожалел! Созна-ательный! Тебе, старому хрену, разве не говорили, что у нас на этот лес уже есть покупатель? — Сорвав с головы Колаи берет и швырнув его на пол, он вопил, не унимаясь: — Ишь богатей нашелся! Старик, а ума не нажил! Только мы не такие болваны, как ты, мы так просто свое не уступим, нет!

Колая тяжело вздохнул, закрыл дверцу шкафа, поднял с пола берет и, даже не взглянув в сторону Новака, пошел к своей кровати. «Они сами не знают, что делают, — размышлял он, рухнув на кровать в чем был. — Верно, решили, что я их выдам…»

Отвернулся к стене и вдруг почувствовал, как заломило поясницу. Нелегко дались ему эти бревна… Снова лег на спину, посмотрел вверх, на нары Новака, и опять подумал, что никто из них в толк не возьмет, почему он повез эти еловые чурки и вернул три сотни. Сделал он это только ради себя, ради своей совести, и решил сам, хоть и узнал обо всем совершенно случайно. Но говорить об этом с соседями по вагончику смысла нет — понять они не поймут, а все дело обернется против него.

До него доносились голоса Новака и Питнера. Сначала они о чем-то договаривались, потом ругались, потом ругали кого-то. У него давно уже не было тех забот, что волновали их: сыновей своих он женил, дочерей выдал замуж и остался один-одинешенек, переезжает со стройки на стройку, и жизнь в вагончике кажется ему лучше, чем одинокие вечера в пустом деревенском доме. Работа есть, вокруг люди — что еще человеку надо? Сейчас он копает пруды. Кончится эта работа, найдется другая. Зарплата два раза в месяц, денег ему хватает, мало того, пятьсот крон ежемесячно он кладет на сберкнижку. И нельзя сказать, чтобы очень уж приходилось ему утруждать себя за эти деньги. Но он понимает, какая теперь стала жизнь, и поэтому хочет, чтобы все было честь по чести, хочет получать за свою работу на этой стройке или любой другой ровно столько, сколько он действительно заработал.