Александр Колупаев - Зеркало судьбы

— Ой, мертвяк зашевелился! Тятя, он глаза открыл… — девчонка в сарафане и легкой душегрейке отскочила от меня. Тот час полнеба закрыло бородатое лицо:

— Ты хто ж будешь, мил человек? — бородатый осторожно дотронулся до меня.

— Я плотник их сельца Заброды — мне показалась, что я говорю слишком громко, мои слова гулким эхом вторили где-то в затылке.

— Тятя, что он шепчет? — девушка наклонилась надо мной.

— Непонятно Зарянушка, непонятно, чего хочет сказывать. Человек он, похоже, не простой, только вот зачем рядился в простые одежки? Бог с ним, если его оставили здесь знать так надобно! Идем Зарянушка, идем, своих догнать надобно.

— Смотри, тятя, а крест то у него наш — истинно православный! — девушка осторожно коснулась ворота рубашки.

— Точно! Хрест-то — восьмиугольный…. Свой это человек, негоже его оставлять одного на лютую смерть! Беги, догони наших, пущай сюда прибегут.

Провал в памяти. Не знаю, потерял ли я сознание от боли или это вызвано было действием излучения приборов, из бюро путешествий? Этот вопрос так и остался для меня открытым. Очнулся я от равномерных толчков, которые отзывались тупой болью в плече. С трудом повернув голову, набок обнаружил, что лежу на самодельных носилках — две молодые берёзки, схваченные верёвками, которые волокли два мужика. Пыхтя и беззлобно переругиваясь между собой, они останавливались только затем чтобы смахнуть пот со лба, да подтащить моё тело повыше, чтобы пятки не бороздили землю.

— Ой, тятя! Он очнулся! — радостное лицо девушки склонилось надо мной.

— Чей будешь мил человек? Свободный али беглый? — старик склонился надо мной.

— Из работных, работный люд мы… — слабым голосом ответил я.

— Вона как! Работный он человек! Знать по царёву указу взят. На верфях работу ладил?

— На верфях — голова не так болела, а вот плечо: ныло и кололо острыми иголками боли.

— Куда вы меня тащите? — старик, словно петух высматривающий зерно, склонив голову вслушивался в мой шепот.

— С рукой у тебя беда. Нишшо, наш травник Ферапонт, тебя поправит! Он и не таких болезненных на ноги ставил.

Мои спасители остановились у двух толстых замшелых сосен и рухнули на землю без сил.

— Ферапонт, эй Ферапонт! — заблажил на весь лес бородач.

— Хто тут горло дерёт? — откуда-то из-под земли на белый свет вылез … — леший!

Травник Ферапонт был ещё более замшелым и древним чем тот лес, в котором он жил.

— Чево тут у вас? — он подошел ко мне отвернул ворот рубашки и ощупал мое плечо. Руки у него были на удивление сильными и цепкими. Когда я застонал от боли, он только хмыкнул:

— Плещщо у нево сломато, вы вот чево, оставьте ево у миня, кость править надоть и смотреть шоб сросло правильно. — Токмо девку тож оставьте, кашеварить мне не сподручно будет.

Не знаю, как я оказался в большой деревянной бочке, до верху наполненной горячей водой поверху которой плавали какие-то листья, коренья и травы.

— А скажи-ка мне, мил человек, как тебя кличут? — травник неторопливо размешивал в деревянной бадейке глину, подсыпал туда серый порошок, растирал эту смесь между пальцев и, намазав на тыльную сторону ладони, нюхал его, шумно втягивая воздух ноздрями.

— Тимохой люди кличут — отозвался я.

— Вот што Тимофей, кость у тя сломата в двух местах, тута не править надобно, тута соединять надоть! Ты потерпи, боль я утихомирю и складать изначну твою кость.

— Пусть будет твоя воля! — смиренно ответил я этому лешему.

— На всё воля господа нашего! Давай вот выпей-ка это! — он протянул мне деревянную плошку, в которой плескалась жидкость.

Очнулся я от странного ощущения скованности. Плечо болело, но уже не так сильно. Вот рука была примотана к какому-то кривому сучку.

— Что, мил человек, раб божий Тимохфей, оклемалси? Дайкося гляну на твою рану — «лешак» двумя пальцами, словно гусак, общипал мох с моего плеча. Под ним была резаная рана. Я точно знал, что там кроме лилово — багряного синяка ничего не было!

— Откуда это?! — изумился я.

— Дык я и разрезал. А ты што, думаешь, я мог через кожу твои косточки исправно сложить? — он бережно смазал мою рану желтой жидкостью, залепил серо-зелёной глиной и снова обложил мхом который горкой лежал на грубо вытесанном деревянном блюде.

— Вишь, Тимоха, живица што делает! Как рану стянула. Таперича всё пойдет как надоть! Ты мил человек потерпи, сучок ентоть тебе носить от Луны до Луны. Цельных двацать дён! Потерпи… А по надобности какой, ты или меня или вона — Заряну покличь! Ежель какие стыдобные дела, меня кличь, а по снедать, да водицы испить, тут Заряну кликай.