Карен Уайт - Музыка ветра

– Однако с меня достаточно, – проговорила я, направляясь к дверям, но не в силах отвести взгляд от сцен этой бойни, выставленной сейчас на всеобщее обозрение.

– Минуточку-минуточку! – остановил меня Гиббс. – Здесь еще кое-что есть.

На полу в самом дальнем углу комнаты между стеллажами и стеной стоял какой-то продолговатый предмет размером с настольную лампу. Мне со своего места было трудно понять, что это за предмет. Но одно было ясно. Это отнюдь не очередной кукольный домик.

Гиббс согнулся и извлек предмет на свет божий, а потом осторожно перенес его на стол, сдвинув в сторону стройные ряды корзинок и освобождая место своей находке.

– Так это же модель самолета, но только она почему-то без крыльев, – воскликнула я удивленным голосом.

– Да, это самолет, – согласился со мной Гиббс и осторожно положил бескрылую модель на бок. Темно-синие полосы по корпусу, никаких эмблем или других опознавательных знаков в хвостовой части, зияющая дыра в правой части фюзеляжа. – Взгляните сюда! – Гиббс показал на мозаичную часть корпуса, составленную из отдельных фрагментов, чередующихся с кусками прозрачного пластика и еще чего-то твердого и похожего по цвету на тесто. – А ведь в салоне сидят люди, а внизу – в багажном отсеке – сложены их вещи.

Какое-то время Гиббс стоял молча, о чем-то раздумывая. Потом извлек из кармана мобильник, включил подсветку и снова направился в тот угол комнаты, где обнаружил модель самолета. Склонился и стал шарить рукой в темноте, подсвечивая себе телефоном. Через какое-то время он вытащил старый бумажный пакет бурого цвета.

Вернулся к столу и молча поставил пакет рядом с самолетом.

– Можно мне! – воскликнула я, берясь руками за пакет. Дай бог, чтобы он не кишел внутри тараканами, которых здесь, в Южной Каролине, называют просто жучками. В детстве я ужас как любила всякие сюрпризы, обожала делать открытия. Быть может, какая-то часть меня все еще сохранила эту тягу к новизне.

Старая бумага оказалась на ощупь мягкой. Я осторожно раздвинула края пакета. Гиббс снова включил подсветку и поднес телефон к самому пакету. Я заглянула внутрь. На нас уставились своими пустыми взглядами миниатюрные куклы. Их было не менее сорока. Фигурки, одетые по моде середины прошлого века. Некоторые были пристегнуты ремнями безопасности к креслам, у других отсутствовали какие-то части туловища и конечности или на их телах и на головах были видны пугающие своей абсурдностью раны. Их волосы, одежда, кожа, все было облеплено грязью и засохшей травой. Рядом с фигурками людей лежали две детали, похожие по своим очертаниям на крылья самолета. Они тоже были выполнены в мозаичном стиле из двух различных материалов, кое-где в них застряли все те же фигурки людей. Страшные останки катастрофы, которую даже трудно было себе вообразить.

Наши с Гиббсом глаза встретились. Неужели и в моем взгляде застыло такое же смятение и страх? – подумала я. – Что все это значит? – спросила я, понимая, что вопрос риторический. Потому что у Гиббса нет на него ответа. Но по опыту знаю, что когда проговариваешь что-то вслух, то сразу становится немного легче. Потому что предмет разговора мгновенно приобретает некие очертания реальности и теряет свою кошмарность. Ну а с реальностью, какой бы тяжелой она ни была, я худо-бедно умею управляться. Другое дело – сны. С ними у меня получается гораздо хуже.

– Понятия не имею, – тихо обронил Гиббс, не отводя от меня взгляда. И я снова вспомнила пожарные сентенции покойного мужа. Ведь при пожаре тебя может убить то, чего ты не видишь, а вовсе не сам огонь. Вот и все то, что мы с Гиббсом обнаружили сегодня в мансарде, тоже похоже на пожар без огня. Что-то ядовитое и страшное, что мы можем лишь ощущать, что-то такое, что было упрятано от посторонних глаз на долгие и долгие годы, вдруг взяло и обрушилось на нас двоих.

Я глянула в мансардное окно. Китайские колокольчики свисали с длинной металлической балки. На улице было жарко и душно, все вокруг застыло в неподвижности. Морские стеклышки тоже безмолвствовали. Но я могу представить себе, как они тут бренчат, как исполняют свою музыку ветра. Вполне возможно, они хотят рассказать мне что-то очень важное и нужное, но вот беда! – их язык мне пока совершенно непонятен.

Апрель 1961 года

Эдит по своему обыкновению коротала время в душной мансарде. Сидела, дымя сигаретой. Но вот она сделала глубокую затяжку, последнюю, и положила окурок на небольшое фарфоровое блюдечко, расписанное ветками роз и украшенное монограммой «Х» по центру. Когда-то Кэлхун не разрешал ей курить. А уж пользоваться предметами из его драгоценных фамильных сервизов в качестве пепельницы – такое и вообразить себе невозможно. Но Кэла нет, и он ей больше не помеха. Кстати, он разрешал ей заполнять сигаретами собственный портсигар, раскуривать для него сигарету, делая при этом пару затяжек. Но вот иметь собственные сигареты было для нее непозволительно.