Моника Летч - Год со Штроблом

Поэтому хорошо, что сегодня ей абсолютно незачем беспокоиться. Фанни уложила детей и снова перечитала письмо, это длинное, подробное и такое понятное письмо. Она то поругивала его, то улыбалась, но все-таки была растрогана. «Написал такое письмо! Мучается, пытается объяснить мне, что ему самому не нравится, и даже специально подчеркивает это: «Я — здесь, ты — там!» Между прочим, от этого боль только сильнее становится. Ведь что получается: отвыкают они друг от друга. Разве думали они, разве гадали, что так может выйти?»

Фанни включила радио, села на диван, положила ноги на стул, повыше, тяжело вздохнула, закрыла глаза. Она и вообразить не могла, что случилось примерно в то же самое время.

В двух километрах от города Герду пришлось резко затормозить. Еще издали он заметил возчика, придержавшего лошадей метрах в десяти от въезда на шоссе. Но вот почему-то телега оказалась на дороге, прямо впереди него, а из-за поворота навстречу выехал автобус. Шютц затормозил, свернул в сторону, к обочине, сумел, к счастью, не выпустить руль из рук и удержаться на мотоцикле, а водителю автобуса удалось в каких-то нескольких сантиметрах от телеги вывернуть налево и съехать прямо на вспаханное поле…

Фанни подпевала песенке, звучавшей из радиоприемника. Когда она отзвучала, принялась крутить ручку приемника, но ничего лучшего, чем радиопьесу, ей найти не удалось. Вспомнила об открытке из Минска, которую на прошлой неделе нашла в почтовом ящике. Им с Гердом до сих пор еще за границей побывать не довелось. Дело не в детях. У других тоже дети, а вот съездили уже в Сочи или в Мамаю. Фанни диву давалась — как это сумели? Во всяком случае, они с Гердом пока денег на путешествие отложить не исхитрились. Но рано или поздно настанет черед Сочи или Мамаи. Только она ни за что не поедет без Герда, как Эрика поехала без Штробла. «Привет вам всем из Минска…» Чувствуется, что Эрика тоскует. Ей хочется хоть словом перемолвиться с человеком, с которым можно поговорить о Штробле и который знает, как обстоят дела у нее самой. Почему она не съездит к нему? Ведь другого у нее нет, она одинока.

Недели две подряд Фанни задерживалась в бюро после работы, печатала работу Эрики. На бумаге, черным по белому, появлялись мысли Эрики. Мысли умной и трудолюбивой женщины. «Действие экономических законов социализма… на примере… и их влияние на…» Сколько старания, сколько пролитого пота, сколько, наверное, бессонных ночей. Работа ее получит оценку «отлично» или «хорошо», проделает свой путь по письменным столам нескольких ответственных работников, которые кое-где поставят птички на полях или подчеркнут отдельные мысли красным карандашом, чтобы завершить его в шкафу с деловыми бумагами и через год-другой устареть.

А по Штроблу она тоскует. Хотя не ему ли она хотела что-то доказать этой самой работой? Доказать, что способна прочно стоять на ногах и без его помощи? Так ли это? Или она ошиблась? Столь ли важен этот маленький камешек на галечном пляже экономики, что принести его должна была Эрика?

«Может быть, — подумала Фанни. — Может быть, и в моей жизни есть такой камешек. Такой, что найти его и добавить к остальным способна я одна. Пока что для меня вся жизнь в детях и в работе в бюро «тастоматов». Или моя работа и есть мой камешек? Запечатлевать с помощью перфоленты историю своего времени, день за днем, стараясь успеть прихватить даже самое последнее, запоздавшее сообщение, чтобы оно успело появиться в полосе газеты? Это он, да? А что будет, если все изменится? Если случится так, что нам придется переехать поближе к месту работы Герда? Новая квартира. Новый город. И никаких «тастоматов», потому что в городе нет газетной типографии. Куда я пойду, кем? Машинисткой, конечно. И что я буду печатать? Письмо к поставщикам: «Просим вас перевести названную сумму на наш счет в промышленно-торговый банк». Вместо «весь мир протестует против злодеяний военной хунты в Чили…» — «переводим в фонд солидарности триста семь марок восемьдесят пфеннигов…»

«Мир мой сузится, — думала Фанни. — Как мне поступить, когда такое время придет? Мне всегда казалось подозрительным, когда говорили, что какое-то дело сдвинется с места, только если за него возьмется тот-то или тот-то. Конечно, это важно для дела. Но, по-моему, еще важнее для самого человека. Для Герда — на какой стройке он работает, для меня — где буду работать я. Человеку нужно его дело. Но за делом нужно видеть и человека».

Фанни снова принялась крутить ручку приемника, радиопьеса какая-то скучная, и ей сразу удалось поймать приятную джазовую музыку, которую любил слушать Герд…