Моника Летч - Год со Штроблом

— Мы оба… ни с того ни с сего?

— Да. Ты да я. И Штробл с Эрикой — вот будет здорово!

«Да, — подумала она, — это было бы здорово». Но согласиться не торопилась. Сколько они, наверное, ждали этого свободного дня. О чем она Герду и сказала:

— Он такой редкий гость дома.

И они не поехали к Штроблам ни в тот раз, ни позже. Фанни сожалела об этом, потому что не познакомилась с ними, со Штроблом и с Эрикой, хотя так много о них слышала. Но втайне была довольна. Что-то призывало ее быть настороже. И жил в ней необъяснимый страх: вон усядутся они вместе за стол, Штробл начнет расписывать яркими красками свою стройку и соблазнит его. А почему бы и нет? Разве сам Штробл живет иначе? И отлично себя при этом чувствует. И если он даже не станет сманивать Герда, одного его рассказа может оказаться достаточно. Чем не соблазн? Поэтому ее вполне устроило, что Герд не предлагал больше сесть в поезд и навестить Штроблов. И поэтому она не встречалась о Эрикой. А теперь та сама явилась к ней.

И сидит перед ней. Вот как, значит, выглядят, когда не в силах справиться с долгими часами одиночества: Эрика красива, глаза у нее мечтательные, она отнюдь не сломлена, хотя как будто и не особенно счастлива. Да, счастья нет, это заметно. А вообще, что такое счастье? «Дай матери право на счастье, Фанни». Та тоже была красивой. И женственной. В тридцать семь ей больше тридцати не давали. Вспоминается батистовый платочек; она прикладывала его к глазам, а потом махала им дочери, которую оставляла, быть может, навсегда. «Дай матери право на счастье, Фанни». А счастье это жило в Дармштадте [20] Дармштадт — город в ФРГ. уже целых девять лет, и счастьем этим был отец Фанни, которого она видела последний раз беспокойно бегающим туда-сюда по комнате и прикуривающим одну сигарету от другой. Он говорил что-то о дипломе и шансе в своей жизни. И злой, резкий голос матери:

— А я? Всю жизнь повторять: «Вдохните глубже… Не дышите… Можете одеваться…»

А на утро другого дня — заученная женственная улыбка матери, с обезоруживающей естественностью отвечающей на вопросы соседей и знакомых:

— Мой муж? В Дармштадте. Поедем ли мы к нему? Не исключено. Но для начала мы разведемся. Вы понимаете, о чем я?..

И все вокруг наперебой уверяли, что все отлично понимают, и лишь Фанни в свои восемь лет ничего не понимала. Не понимала, почему письма отправляются в Дармштадт, но никогда не приходят оттуда. И уж совсем не поняла, как девять лет спустя мать могла сказать ей: «Я уезжаю в Дармштадт. Дай матери право на счастье, Фанни». И только сегодня, в эту минуту Фанни пришло на ум, что тогда речь шла не об отце, к которому ехала мать, а просто о Дармштадте, и в этом, очевидно, весь фокус: вот почему немногословные приветы от матери напоминали чем-то ее женственную улыбку, они были столь же дружелюбными, сколь и безличными. Фанни никогда не была способна понять этого счастья. Каким бывает счастье, она поняла, встретив Герда. И раз и навсегда сказала себе: мне только такое счастье и нужно. Она чувствовала себя переполненной счастьем до краев. И где оно сейчас? Чего ей недостает, чтобы ощутить его? Неужели оно ушло потому, что их с мужем разделяют сотни километров? И неужели оно в самом деле ушло? Вчера оно еще было с ней, а сегодня ушло? Возможно ли это? Может быть, она чего-то не понимает? А если не понимает, то как ей, во имя всего святого, разобраться в происходящем?

— Работа у меня вышла удачной, — сказала Эрика, — я в этом совершенно уверена, и если это счастье, когда можешь сказать о себе: «Я чего-то добился», — то я сегодня счастлива. Или, по крайней мере, буду счастлива, — по ее лицу скользнула улыбка, — когда получу в руки свой диплом.

— Вы сказали, что оригинал у вас в машинописи? — спросила Фанни.

— Прошу вас, не беспокойтесь. Если вам трудно, я постараюсь найти кого-то.

— Я беру эту работу, — сказала Фанни.

— И вы… справитесь вовремя? — спросила Эрика, переводя взгляд с детей на Фанни.

«Почему она не спросит, как устроилась наша с Гердом жизнь, — думала Фанни. — Она ведь пришла ко мне, чтобы узнать об этом. И вдруг спрашивает, сумею ли я перепечатать ее дипломную работу. Неужели у меня столь жалкий вид, что она не решилась задать вопрос, который у нее на языке? Но жалеть меня пока рано. Как-нибудь справлюсь. Если я чего и опасаюсь, то это проблемы из другой, как говорится, оперы, и касаются они лишь меня и Герда; а может ли она извлечь пользу из того, решили мы их или нет, еще вопрос».