Моника Летч - Год со Штроблом

Прислонившись головой к холодящему висок стеклу, разглядывала витрины магазинов. «Могли бы время от времени оформлять их по-новому», — подумала она.

Дома начала укладывать вещи. Белье. Коротенькое красное платье. Белые брюки. Несколько свитеров. Поразмыслив немного, вынула красное платье и положила в чемодан зеленое из тонкой шерсти, которое она носила без бюстгальтера. У мужчин, видевших ее в этом платье (Норма отмечала это с удовольствием), пересыхало во рту. Собралась было закрыть чемодан, но тут ей пришло в голову вынуть из папки, набитой всякой всячиной, — она лежала в шифоньере — одну фотографию. На ней — мать в пестром купальнике, Герд и Уве, худенькие тогда мальчишки. Повинуясь внезапному импульсу, взяла фотографию, сунула в конверт, написала на нем адрес Герда, заклеила и положила обратно в шифоньер.

…Балласт. Чувства — это балласт. Так ей сказал один знакомый; к тому времени она сама додумалась до этой мысли, что и не замедлила подчеркнуть со всеми вытекающими отсюда последствиями, выставив его за дверь прямо посреди ночи…

Она опять достала конверт, вскрыла и уставилась на фотографию, которая в старой квартире висела на стене. Герд и Уве на лодочной пристани протягивают матери руки, помогают выйти из лодки. Уголок фотографии загнут, это случилось, когда она срывала траурный креп, наклеенный фрау Швингель.

А день спустя она сняла фотографию со стены, и никто не проронил ни слова.

— Девочка словно окаменела, — слышала она слова фрау Швингель, которая варила на кухне суп на свою семью и трех осиротевших соседских детей. — Мальчики держатся изо всех сил, а девочка словно окаменела.

Незамеченная никем девочка стояла в темном коридоре, когда водитель молоковоза, оказавшийся на месте катастрофы через несколько минут после происшествия, рассказывал:

— Паровоз врезался в автобус как раз в том месте, где они оба сидели. Все всмятку!

Приходили выразить сочувствие, и девочка при всем при этом присутствовала. У тети Маргареты у самой было три сына, и она в крайнем случае соглашалась взять в семью одного из мальчиков, «лучше Герда, он такой умненький». Вспоминается женщина с бледным лицом из горкома профсоюза, изо всех сил старавшаяся держать себя в руках и не расплакаться, но несколько больших капель все-таки скатились с ее черных ресниц. Герман Байер, друг отца по работе, готовый взять их всех троих, «хотя бы на первое время, чтобы вы сменили обстановку». Учительница Уве, успевшая позаботиться о месте в интернате для Уве, чтобы он мог окончить школу, «а с двумя другими дело тоже устроится». Приходили люди в траурном платье, приходили и сразу после работы, в чем были. Их принимала или просила прийти попозже фрау Швингель, она носила детям погибшей соседки еду, заставляла их прибрать в квартире или сходить за покупками, действовать, а не страдать молча. До самого конца, до похорон, до «потом».

— А теперь подумайте хорошенько, хотите вы остаться вместе или нет? Герду — шестнадцать, Уве — четырнадцать, Норме — одиннадцать. Пока вы получите специальности и пойдете каждый своим путем, всего несколько лет. Если поднатужиться и вести себя по-умному, мы с этим справимся. Мы, жильцы дома, договорились помочь вам, если вы, конечно, не против.

Остаться вместе. И ничего другого не надо. Они прижались тогда друг к другу, как неопытный, нуждающийся в опеке молодняк, оставшийся без защиты вожака…

Возвращаясь после уроков в квартиру, опустевшую и навевающую тоску, они искали взаимной близости и старались утешить друг друга, порой беспомощно и неловко.

«Мальчики держатся изо всех сил, а девочка словно окаменела».

Не так уж она и окаменела. Просто сердце у нее было открытое, ранимое, и требовалось тепло, способное растопить сжимавшие его ледяные обручи. И был еще Герд, их старший. Она помогала ему, как помогала матери, ему подчинялась, как подчинялась родителям. Спроси Норму, она не сумела бы объяснить, каким образом Герду удавалось преодолевать те серьезные препятствия, которые ставила перед ним жизнь. Ведь ему едва сравнялось шестнадцать, этому парню в джинсах и с шевелюрой настолько взъерошенной, что можно было подумать, будто он причесывается только пятерней, парню, бредившему пароходами и дальними странами и мечтавшему о собственной рок-группе.

Уве не ему чета. Уве говорил:

— Я пробьюсь. Моей стипендии мне хватит.

Программу для себя он составил уже в четырнадцать лет. Сам ли он до нее додумался, потому что учеба давалась ему легко, почти безо всяких усилий, или потому, что от природы был честолюбив и отважен, или это шло от взрослых, развивавших его, никто точно сказать не мог. Есть в человеке основательность, и все это качество в Уве уважали.