Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

— Там не такое, — возразила Ленка.

В цеху она была. Мама для Светищи решила как-то заказать зимние сапожки, и Ленка увязалась. В унылой комнате за стеклом стояли ряды страшных черных сапог и ботов, и висели куски кожи, тоже черные, сухие даже на вид. Мама долго препиралась с невнимательной теткой, пока та не захлопнула журнал, куда всех записывала. Поднялась и сказала, тут чего вы хотите женщина, такого не было и не бывает. На витрине все модели, уж выберите и шейте.

— Модели, — возмущалась мама, таща дочерей через рынок домой, — таких моделей полный универмаг, никто не берет, кандалы кандалами. Почем щавель у вас? А редиска?

— Не туфли, — сказала Ленка, разминая такую ласковую к пальцам кожу, — сандалии, такие, с ремешочками.

Вадик пожал плечами, черно-седые брови сыграли на лбу сложный рисунок, поднимаясь, хмурясь, снова поднимаясь.

— Та шо тебе сандали? Большая уже девка.

— Не такие. А давай я привезу. Покажу.

Кожа, прильнувшая к руке, уже показывала ей пару волшебных, невероятной красоты греческих крылатых сандаликов, точно таких, как дремали в глянцевой коробке. Только эти, настоящие, сидели на ленкиных босых ступнях, охватывая щиколотки, вились по икрам вишневыми змейками.

Мужчина снова пожал плечами, ответил настороженно и неохотно, не глядя на Ленкино пылающее лицо:

— Та время где брать? Работы ж вагон. Ну, вези, покажешь.

— Когда? Ты по сменам же. Когда теперь? А если научить меня, чтоб сама, сможешь?

Ленка шагнула ближе, потом спохватилась, что все еще держит в руках лоскут и с сожалением его положила, погладила, запоминая прикосновение.

— Сутками я. Вчера днем заступил, сегодня значит, уйду и потом уже в четверг.

— Я приеду, — строго сказала Ленка, заторопилась, выскочила, хватая олину сумку, — ты смотри, я приеду в четверг, после школы, да? Привезу. Скажешь, сколько стоит. И кожа. Эта вот. Ты ее никуда не используешь, Вадик?

— Ты чего такая дерганая? — возмутился Вадик, идя рядом к выходу, — да пять лет валяется, куда я ее щас.

— Мало ли. Вдруг мне и сразу тоже кому-то еще. Так бывает. Я когда чего-то хочу, то рядом сразу начинают такое хотеть. Многие. Как-то я видно, заразительно хочу.

— Чего? На лучше, скорми кобелю, чтоб признал.

Вадик сунул ей кусок хлеба, густо намазанного маслом. Ленка засмеялась, сбежав по ступеньке и садясь на корточки рядом с Юпитером, а тот почти лег, разевая красную мокрую пасть и умильно-жарко дыша, зачавкал, роняя с клыков крошки и подхватывая их.

— Ничего. Все нормально. Спасибо, Вадик. Юпитер, ты классный псище.

Утраченную было сумку Ленка отвезла Рыбке, передала на пороге, слушая детские крики и раздраженный голос старшей Олиной сестры. И медленно ушла домой, волоча ноги, которые туда идти никак не хотели.

Комната, которую она совсем недавно боялась потерять, если уедет учиться, и которая из того своего состояния казалась такой уютной, такой ее личной комнатой-убежищем, стала пугать. Будто она сундук, набитый нехорошим хламом. Там на полке за книгами лежит смятое письмо от Валика Панча, и в нем фотография. Ленка хотела ее выбросить, но не хотела даже отодвигать книги, чтоб взять письмо. И решила выбросить пока из головы. Не слишком получалось, казалось ей, что письмо лежит не только на полке, но и в ее голове, где-то за ухом, и там мешает и давит. Но все равно это было проще, чем снова доставать конверт, а вдруг боль из ноющей станет острой.

А еще из комнаты был виден Пашкин балкон. И это было еще невыносимее. Оказывается, пока она ездила, попадая с Олей во всякие приключения, даже радовалась солнышку и смеялась тому, что лохматый Шарик оказался Юпитером, это был не конец, она только слегка отвлеклась, но вот сейчас зайдет и сразу… Все это, что было недавно. И голос Пашкиного отца, его такое честное и одновременно насквозь поспешно лживое лицо, причем Ленка вполне понимает, он не виноват, и потому вспоминать лицо еще паршивее. А за этим воспоминанием упорно маячит другое, о том, как сваливались с голой талии Пашкины джинсы, когда поднялся с корточек и пошел к ней, от закрытого шторой окна. Хуже всего было вспоминать, как она в своей комнате ложилась, специально перекладывая подушку — видеть в своем окне его окно. И ей становилось теплее, думала — там человек, которому она важна, который думает и мыслями ее бережет.

Наверное, сама виновата, думала Ленка, войдя, кивая домашним, маме, что выглянула из кухни, Светке, которая вышла из ванной, прижимая ко рту полотенце и быстро проскочила в комнату. Наверное, в высокопарных словах о любви что-то есть, а вот не любишь, нефиг давать всяким Пашкам. Но тут же возражала сама себе, сердясь, закрываясь в комнате, и под взглядом нарисованной на двери блондинки, валясь на диван и стаскивая вельветки, тоже мне, значит надеяться на тепло и участие можно только с тем, кого любишь? А другие, значит, будут на голову какать?