Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

Она перевернула страницу, продолжая скользить взглядом по знакомым строчкам. Еще кажется ей, что можно не только сидеть, изо всех сил отчаянно чего-то желая, а продолжать жить, и даже делая всякие глупости, продолжать надеяться. Наверное, если написать обо мне книгу, думала Ленка, вряд ли я получусь положительной героиней, и зря Светища говорит, что я умная, да полная ведь дурында, и книга получится совершенно не Ромео с Джульеттой, где двое разлученных стремятся друг к другу, а потом у них получается, или — не получается… Но зато в этой книге будут происходить вещи, всякие. Пусть это не приключения, не путешествия в дальние страны, типа романов Джека Лондона, но все-таки, там будет жизнь, а не сидение в углу, полное одного лишь ожидания.

Давай-давай, Малая, съязвил внутренний голос, расскажи себе, какая ты хорошая и все делаешь правильно, но Ленка, зевая, возразила, да сказала уже, насчет хорошей и правильной, нефиг меня путать.

Глаза совсем закрывались, и странно, но было Ленке покойно и очень хорошо. И казалось, Валик был рядом, совсем ее Панч, и все у них получится, непонятно как и когда, но — будет.

А потом настало утро, злое и трезвое, и вчерашняя безмятежность испарилась. Снова разглядывая свои трусы, Ленка поняла, кривя дрожащие губы, оказывается, ее надежда в первую очередь была на это утро, на то, что вчерашнее настроение пришло не просто так, оно — предчувствие хорошего. А хорошего нет. Ничего не изменилось. И не бывает задержек в две недели, и все неумолимо надвигается, свистит пролетающими минутами.

Суббота, вяло подумала Ленка, укрываясь до подбородка, сегодня она может пойти в школу, а может остаться дома, потому что там целый день занятия с отстающими, а тех, кто нормально учится, отпускают готовиться самостоятельно, пойти в центральную библиотеку, например.

Выходить в кухню и видеть обычные лица домашних было совсем невмоготу. Но в школу или в библиотеку тоже не моглось, туда такая длинная дорога, кругом люди, невыносимо совершенно…

Она откинула одеяло и быстро, пока не передумала, стала одеваться. Суббота. Он, наверняка, дома и еще никуда не успел. Что за фигня, почему она должна в одиночестве со всем этим справляться. Да пусть хотя бы посидит рядом, скажет каких-то слов. Ведь их было двое. И он целый год ее уговаривал.

Учебный, сердито усмехнулась она, быстро расчесываясь перед зеркалом на стене, учебный год, такой вот юмор.

На улице было серенько и почти дождливо, в зелени вишен орали скворцы, блестящие, будто их намазали черным маслом. Ленка, не глядя на знакомый балкон, влетела в подъезд, не переводя дыхания забежала на четвертый этаж. И встала, давя кнопку звонка и думая, что и как сказать.

Дверь была основательная, обитая черным дерматином, в гвоздиках, но звуки изнутри были слышны вполне хорошо, вот хлопнуло, зашаркали быстрые шаги. И вдруг далекий Пашкин голос крикнул:

— Пап? Если Ленка, скажи меня нет.

Ее качнуло. Во рту мгновенно пересохло, стало трудно вдохнуть, и надо было срочно сделать шаг назад, не упав на близких ступеньках, побежать вниз. Но замок уже погремел, двери раскрылись.

Пашкин отец был мужчиной высоким, с черными, как у сына, глазами. Такой же седой, как маленькая полная жена, Пашкина мама.

— А Паши нет, — длинное лицо стало честным, как у собаки, плечи поднялись вверх, разводя руки — в одной свернутая трубкой газета, — уехал на работу, с самого утра.

— Да, — сказала Ленка, — угу. Вы ему передайте, я слышала, что он сказал. Только что. Да. До свидания.

Повернулась и пошла вниз, краснея от стыда так, что казалось, уши сейчас сварятся. Как закрылась дверь, не слышала. Под руку все время попадались перила, Ленка держалась, на повороте отпускала, и черные железные прутья под деревянной плашкой тихо и коротко звенели. А потом вокруг оказалась улица, всякие на ней детишки и собаки, вот кошка прошла, отмечала Ленка, пробираясь под самой стенкой дома: было невыносимо думать, что, может быть, он вышел на балкон и смотрит на ее макушку, и плечи, и как она идет. Фраза, выкрикнутая бодрым, слегка раздраженным голосом повторялась в ушах, а перед глазами стояло длинное честное лицо в морщинах, седые брови, поднятые домиком, вот мол незадача…

Ленке стало ужасно противно, что она сказала это ему в лицо, потому что позади свое кричал Пашка, а перед ним стояла негодующая Ленка, попал батя, как кур. Не нужно было. Но чего уж.

Она вернулась к себе, закрылась, подпирая дверь креслом. Села на неубранную постель, ведя глазами по книжным полкам и пластинкам, разбросанным вокруг проигрывателя. Сидеть почему-то было неудобно, и она, морщась, поерзала, продолжая смотреть перед собой и напряженно думая, ни о чем, в голове было совершенно пусто. Так странно, а можно ли думать — ни о чем?