Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

— Ну. Так тебе же год еще. Ты могла бы, ну… Через год и расписались бы. Или из-за ребенка, да? А зачем ты вообще с ним? Если не любишь? Свет, ну это же серьезно.

Светлана ткнула сигарету в пепельницу, сломав, придавила, та согнулась белым крючком с ниточкой умирающего дыма. Улыбнулась, стараясь, чтоб поциничнее, и голос такой стал, специально хриплый и вызывающий:

— А кто тебе сказал, что с ним-то?

Встала и ушла, мелькнув красным пятном за стеклом и не задерживаясь у Ленкиной двери, за которой спал Петичка.

Ленка навалилась на стол, сунула ноги на перекладину соседней табуретки и попыталась что-то понять. Если бы не ушла, можно было спросить дальше, уточнить. А так все превращается в кашу. Что не с ним? В смысле, ребенка не с ним? Выходит, это не Жорика ребенок? Вот блин. А он знает? Наверное, нет, если выходит так уверенно, чешет впалую грудь в вырезе майки и осматривает Ленку, вроде он тут хозяин. Но каша в голове оставалась и через пять минут Ленка уже сомневалась, а так ли она поняла сестру.

Потому сердито сунула чашки в раковину. И ушла в комнату, там внимательно послушала, как Петичка спит, качая над собой невидимое облако перегара. Завела будильник на пять утра, и легла в халате на бугристое раскладное кресло, завернулась в одеяло без пододеяльника.

По звонку Петичка послушно встал, все еще сильно хмельной, но совсем смирный и очень печальный. С силой растирая ладонью небритые щеки, проморгался, и кивая Ленке, обул свои растоптанные парусиновые тапки. Сказал хриплым шепотом:

— Я вчера чо, не очень там?

— Разок ты ему вдарил, по скуле, — честно доложила Ленка.

И Петичка хмыкнул, без раскаяния. Ленке сказал, и она поняла, что это не для Светки или Жорика, а именно ей:

— Извини, ладно?

Квартира настороженно молчала и была, как все квартиры в пять утра — странно неуютной, нежилой, будто все умерли в своих кроватях и никогда не встанут. Ленка помедлила в прихожей, прислушиваясь, вдруг Светлана выйдет. Но тишина продолжала быть мертвой, и она отперла, Петичка вышел, ушел, не оглядываясь. Было его ужасно жалко и одновременно очень сердито на все это вот.

Она вернулась и легла на его место, прижалась щекой к нагретой подушке и, успев подумать, что время такое унылое и мертвое — нипочем не заснуть, тут же свалилась в сон и проспала до позднего утра, опять опоздав на первый урок.

Тем утром, после ночного признания сестры, Ленка, еле продрав глаза, полезла в шкаф, на верхнюю полку и достала толстый альбом с семейными фотографиями, открыла, листая глянцевые снимки и нашла нужный, всмотрелась с надеждой. Потому что вдруг вспомнила, как бабка, ругаясь с ней, орала, гремя кастрюлями, в кого ты такая, у-у-у, китаеза нагулянная. Раньше это Ленку страшно оскорбляло, но после Светланиных слов она подумала, а вдруг правда? Тогда выходит, что у них с Валиком разные отцы? Вот бы.

Но внимательно разглядев фотографию, вздохнула, захлопывая толстую крышку. Это был общий снимок, со свадьбы троюродного брата. И в толпе нарядных людей с деревянными улыбками торчало бабкино злое лицо с поджатыми губами. А в верхнем ряду — Ленка-подросток двенадцати лет, с косой на плече, губы пухлые, а лицо так сильно похоже на бабкино, сразу ясно — одна кровь.

Так что Ленка не стала пытаться звонить в Коктебель еще раз. Встала с облезлой кожаной лавочки и вышла в яркий горячий апрель, такой сладкий и солнечный. Завтра суббота. Потом праздничное воскресенье, откуда она сбежит, чтоб не сидеть за общим столом и не слушать тосты в честь Светки и Жорика. И после придет понедельник, тот самый. Может быть, он что-то изменит в ее жизни, которая совсем будто остановилась и рассыпается.

Она шла по тенистой уже улице, прижимая к боку сумку, следила за своими отражениями в витринах. И думала еще про одну вещь, наверное, не важную, а может, как раз самую важную. Пашка привез ее в бухту, полную цветущего терна и миндаля. Там на светлый песок выплескивалась вода, ночная, а трава пахла нежно, как пахнет весенней ночью теплая, совсем новая трава. И вдруг оказалось, что это та самая, придуманная Ленкой бухточка, которая была для них с Панчем, но вот привез ее туда Пашка. Может быть, это не значит совсем ничего, мало ли на побережье Азова маленьких тайных бухт. А может быть, это тот самый знак, которого она ждет и за который можно уцепиться.

Сворачивая в пустынный переулок, ведущий к базару, она сердито усмехнулась. Вечно ты, Малая, выдумаешь себе всякой фигни, то любовь, то тайные бухты, то вот — ах, какое событие, из девочек в женщины. Обычное дело. Не ждать же до тридцати лет. И если бы еще любовь нормальная, ну можно и подождать сколько-то. А так — малолетний брат неизвестно где, неясно, когда встретятся, и как он тогда к Ленке отнесется.