Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

— У меня голова болит, я полежу.

— Таблетка, Лена, выпей и пройдет, может. И посуду…

— Я полежу, — металлическим голосом сказал Ленка, — потом помою.

Она закрыла двери и подперла их креслом. Двери тут же громыхнули, кресло отъехало, показывая в проеме мамино лицо.

— Лена! Я не понимаю, как ты можешь? У нас такой день был. А ты!

— Дай. Мне. Полежать! — сказала Ленка, снова придвигая кресло и договаривая в узкую щель, — оставь меня на час в покое, ладно? А то повешусь нахрен.

— Вылитая Елена Гавриловна, — звонкий от обиды голос удалялся в кухню, — ну прямо один в один. За что же мне такое…

Ленка легла, плотно укрываясь одеялом, подоткнула его со всех сторон. Прислушалась к ноющей боли внизу живота, вполне терпимо, при месячных болит намного противнее. Особенно если не вспоминать, как было больно, когда он — коряга, и как она орала, просто как последняя дура. И вообще, пока мама там в обидах включила телевизор и слушает какие-то частушки с гармонью, Светка с Жориком уехали к друзьям, а папа зависает в гараже, нужно полежать в одиночестве, потому что больше негде. Если бы так не болел живот, ну вообще, если бы не это вот, что случилось, Ленка плюнула бы на всех, села в автобус, уехала на окраину, где старая крепость, и там ходила бы по апрельской траве, глядя с развалин высокой стены на пролив и медленные корабли мимо. Но там сейчас наверняка бухают всякие компании, так что тоже не фонтан. Дома лучше. Если никто не трогает.

Она закрыла глаза. Можно уйти так, лежа под одеялом. Она знает, есть такие места. Например, маленькая тайная бухта…

— Нет, — шепотом сказала она.

Нельзя в бухту. Там теперь Пашка с его расстегнутыми джинсами и стиркой простыни. А еще Валик с Ниной каратисткой. Но ничего. Есть еще дофига мест. Например, улица, мощеная круглым булыжником, блестящим на солнце. Спускается вниз, вдоль цветных заборов, увитых яркими розами. Штамбовые, кажется так называются. Над ними кованые балкончики, на беленых стенах красивых домов. Жарко, солнечно и никого нет, так хочется Ленке, чтоб никого сегодня. Только на стене сидит кот, ее кот, черный, умывается и смотрит желтыми глазами. А Ленка идет не торопясь, на ней белый костюм с узкой юбкой и большая шляпа, тоже белая. Там внизу — порт, и там стоит ее личная яхта. Она поднимется по трапу, кивнет капитану и сядет на носу под рубкой, скинув босоножки. Не будет возлежать в шезлонге, и пить всякие коктейли, это, в общем-то скучно. Лучше сидеть в тени рубки, смотреть на синюю с зеленью воду и ждать, когда молчаливая команда (угу, красивые, быстрые и совсем не мешают, делают свое) привезет ее на прекрасный остров, где все так, как ей хочется, а главное, там не нужно бояться, там все сделано для того, чтоб никто не обидел. Ленка там — белая королева. Желтого песка, синей воды и зеленых трав с яркими цветами. Белая королева лета. Королева Лета. А не девочка Летка-Енка, Ленка Малая, Лена Каток.

Она спала, укрытая до самого носа, а дверь с усилием открылась, сдвигая кресло и показывая в проеме Светланино внимательное лицо. И закрылась снова.

— Оставь ты ее, — вполголоса сказала в кухне старшая сестра матери, прерывая скорбные жалобы, — чего ты цепляешься, ну хочет, пусть спит. Тебя, мам, послушать, так тебе вообще жизнь мешает. Любая.

— Не любая, — возразила Алла Дмитриевна, — а неправильная! Я просто ума не приложу, почему у нас все так вот получается, не как надо! И ты еще тут.

— Угу, — согласилась Светлана, осторожно усаживаясь и беря полотенце, — и я тут, и папа наш тут, и бабка, и вообще, всех убить и подарить тебе, мамочка, новеньких, настоящих, правильных. Вот будет счастье!

— Я не понимаю, — Алла Дмитриевна сунула ей мокрую тарелку, — я все равно не понимаю, почему нельзя поступать правильно! Почему обязательно надо выкидывать какие-то коники! Буквально всем вокруг меня!

— А я теперь понимаю, почему батя от нас сбежал, — тяжело сказала Светлана, вытирая тарелку и ставя ее на стол, — задолбался от правильной жизни. Давай другую. Тарелку.

Посреди ночи Ленка проснулась, от резкого удара сердца, такого сильного, что показалось ей — кто-то грохнулся в оконное стекло. Она открыла глаза в темноту, не понимая, что и зачем, а сердце зло зачастило, доказывая, никакого стекла, это я, твое сердце…

А вдруг у него сифилис?

Она села, глядя перед собой на смутный блик стекла в книжном шкафу, потянув к шее одеяло, опустила глаза ниже. Там, уже без стекла стояли высокие книги на отдельной полке — справочники, энциклопедии. В самом углу — затрепанная популярная медицинская. Любимая мамина книжища.