Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

А может, это его сестра, язвительно подсказал внутренний голос и захихикал. Ага. Просто сестра. Как вот сама Ленка.

«Привет, Лена Малая. Валя меня попросил, чтоб я написала, потому что ему неудобно ну ты понимаешь да. Он меня любит а тебе сказать стесняется, чтоб ты не злилась на него. Так что я тебе сама говорю. Мы с ним давно знакомы уже три года, и сейчас опять встретились и поняли что мы друг с другом неразлучные всегда будем. Потому что бывает такая сильная любовь на всю жизнь. А если ты ему напишешь, я тебе сука приеду и все глаза выбью, у меня черный пояс карате я уже пять лет занимаюсь.

Прощай малая. С приветом Нина и Валентин.»

Ленка перечитала письмо трижды. Потом сложила его, как было в конверте. Еще раз рассмотрела смеющиеся лица. И этот, придурок малолетний, довольный, ржет, как слон. Точно такой же, как с ней. Но не с ней, а с каратисткой Ниной, тоже мне, черный пояс, знаем мы это карате, бегают с криком «кия», во всех спортзалах. Стоп. Допустим, он не знал, что эта Нина (эта его Нина, поправил внутренний голос, но Ленка отмахнулась, напряженно думая), что она написала дурацкое письмо. Да знает Ленка все эти штучки, и в лагере помнит, девчонки вечно что-то крутили с записочками, писали от тихой Надьки самому главному мальчику Руслану признание в любви, чтоб после смеяться. Такой вот детский сад. Да. Ну хорошо, допустили. Но вот снимок. И на нем они сидят. И если бы она не написала, эта Нина, то все равно, он там живет в своем городе Артеме, и у него там, пожалуйста — каратистка, с которой обнимаются и смеются. Фотографируются.

Вдруг подумала, может быть, он сам предложил этой Нине, потому что Ленка придумала, именно так сняться, сидя рядышком. И плевать ему, кто там вместо Ленки.

«А может и не плевать», снова прошипел внутренний голос, «может, вот она — его любовь, чего отмазываешь мальчика, она как раз ровесница или даже младше. Дуркуют. И им хорошо».

— Заткнись, — мрачно попросила Ленка, — голова болит.

Голова и правда, ныла, будто ее катали по земле и там пыльно. А плакать совсем не хотелось. И вообще. Совсем непонятно. А столько книжек прочитала. Что надо чувствовать? Ахнуть, заплакать. Да. После — бродить тенью безмолвной. Или рыдающей. И все будут шептаться, глядите, у Малой нещасная любовь.

— Ленк? — в двери постукали Светкины коготки, — ты достала, Малая, со своими обидами, вылазь. Мы через час уходим. Иди, хоть чуть-чуть с нами посиди.

Ленка прокашлялась.

— Сейчас.

— Что? — Светкины шаги прошлепали в сторону кухни.

— Сейчас, — крикнула Ленка, — я сейчас.

За приоткрытой форточкой голосили птицы, уже сонно. И дети кричали, смеялись и ссорились. Прекрасный апрельский вечер, кругом цветут миндали с абрикосами, такая благодать. В такой вечер нужно не дома сидеть, а идти куда-то, с парнем под ручку, радоваться. Потом целоваться. И вообще. И еще. Это Панч там сопливый со своей сопливой каратисткой — на травке сидят, коленки согнули. А тебе, Малая, пора уже вырасти, хватит девочкой прикидываться.

Кинулось в голову воспоминание, как сидела на камне, хохотала, а Панч прыгал вокруг, как дурной щенок, тряс ракушечными ожерельями. И Ленке стало невыносимо стыдно, будто она взрослая — а голопузая в детских трусах и панамке, и в руке ведерко с совочком.

— Фу, — сказала шепотом сама себе.

Кусая губу, подошла к шкафу, рванув на себя ящик с одежками. Мягко повалились к ногам кофточки и рубашки. Ленка посмотрела на кулак, в нем все еще был конверт, пережатый пополам как фантик от съеденной конфеты. Сунула в шкаф, залезая рукой по самое плечо. И затолкала сверху вещами. Схватила коттоновый комбез, который, после зимней поездки, так и лежал на полке, памятью о ее танце, подаренном Панчу на новый год. И улыбнулась. Значит, Валечка, сидишь так же, как мы с тобой сидели, а я думала — у нас все только по-нашему. И сам мне говорил, у нас все будет странное и не как у всех. Ну-ну. А сам. Значит, и у меня так же. Будет так же.

Гитара подавилась и смолкла. Алексис, прижатый увесистой художницей Таней, трепыхнулся, поднимая голову и спихивая партнершу с колен. А Эдик мучительно закашлялся, глотая дым от зажатой в руке сигаретки.

Светка из своего диванного угла захлопала, смеясь и вытягивая из-под шелкового халата босые ноги.

— А-хре-неть, Малая! Ну-ка, ну-ка, иди к сестре, гордиться буду!

Ленка прошла мимо деревянного Эдика, шоркнув по джинсовому колену тугим нейлоном колготок. И села рядом с сестрой, закидывая ногу на ногу. Легкая босоножка повисла на кончиках пальцев, и в мерцающем свете оплывающих на блюдцах огарков, нога в прозрачном нейлоне, казалось, от лохматого краешка шортиков длится куда-то в бесконечность.