Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

Олеся не Семачки, возразила сама себе Ленка, с удовольствием шлепая по теплым лужам промокшими кедами, а ты сама, злилась бы в такой ситуации? Например, Пашка стал бы приглашать, ну… кого-нибудь. Или вот Кинг. Викочку Семки.

Ленке стало смешно. И сразу немного грустно, потому что мысли ожидаемо привели к больному, что тихонько ныло, никак не переставая — вот у Панча какая-то Нина. Радостно тебе, Малая? Смогла бы ты с Ниной общаться, как сейчас Олеся?

Олеся Саньку не любит, снова возразила мыслям Ленка, как я Кинга — не люблю. А если бы Панч. Да что за чертишо! Получается, что я ни делаю, о чем ни подумаю, все снова приводит к тому, что люблю я этого длинного худого, с большим ртом и красивыми глазами! Получается — люблю. Двойка тебе, доктор Геночка!

Мысли зашли в тупик, но дорога под упругими подошвами длилась и длилась, вокруг, впереди и позади, смеялись, кричали и бегали. И Ленка оставила мысли там, чтобы отдохнуть от них, понимая — они не изменятся. Пока что — нет. Ну и пусть побудут в глухом углу. А она пока будет идти. Вместе со всеми. Это так редко бывает, чтоб много народу и чтоб Ленке было с этим много — хорошо. И все такие — совсем свои, с ними нестрашно и не тоскливо. Как же ей повезло, с классом. Хоть и раздолбаи через одного, зато не просто толпа, а практически команда. Слово Ленке не очень нравилось, но не называть же их дружным, крепко спаянным коллективом.

Скоро будет споенный, подумала она, и развеселилась.

— Вот! — закричал над ухом Санька, — узнаю брата васю, Каток, наконец, улыбается, а то шла, решала мировые проблемы!

Солнце. Такое прекрасное, и так все меняет. У Ленки были свои отношения с солнцем. Комната, которую она занимала после того, как старшая сестра уехала, была северной, окно, хоть и большое, выходило в затененный двор, залитый светом поутру и ближе к закату, а днем на первом этаже всегда было сумрачно. И Ленка заметила, если по небу неспешно идут толстые облака, которые прячут свет, а после выпускают его на небесную синеву, то сама она, верша какие-то домашние дела, становится послушной облачному ритму. Вышло солнце, там, над крышей Пашкиного дома, зажгло лес антенн, кинуло вниз отсветы вымытых оконных стекол, и Ленка захлопывает книгу или бросает недошитую кофточку, идет к шкафу, вытащить свитерок или рубашку — пора выйти, прогуляться. Но тут наползает плотное облако, блики сереют, сумрак становится гуще. И Ленка, не закрывая дверочку шкафа, возвращается на диван, садится, поджимая ноги, и снова берет книгу, раскрывая и укладывая на колени. Но тут снова светлеет и снова неохота сидеть, а хочется туда, где свет и солнечный ветер.

Тут, посреди большой степи, укрытой зеленым покрывалом майской травы, такой новенькой, глянцевой, блестящей от весенней свежести, было так же, потому что над головами шли мерной чередой пузатые облака с провисшими от спрятанных дождей животами. И когда темная тень наползала на сперва идущих, а после уже сидящих на склоне ребят, то все вокруг серело, и Ленке становилось слегка тревожно. Поначалу. Потом выходило солнце, и все так ярко загоралось, что на глаза набегали слезы. А еще два стакана сухого вина, и кусок пирога с рыбой, и мятые пирожки с повидлом, жареные куски мяса в промасленной бумаге, лимонад, яблоки…

Смех вокруг, чья-то гитара за спиной. На стеблях травы — лепестки сливы, беленькие, как кукольные записочки. Шумно, весело.

Но издалека мерно ползет по травам большая темная клякса, и Ленка, держа в руке теплый граненый стакан, захватанный руками, снова начинает тревожиться, сама не понимая этого. Тень придвигается, накрывает всех и вдруг у сидящих меняются выражения лиц, позы, и становится видным то, что солнце, как ни странно, прятало.

Но после все проходит. Санька всех смешит, и так здорово кричать под гитару смешные песенки, совсем не такие, как заумные Жориковы, а эти, пацанские, которые пели еще парни, что сидели со Светищей на лавочке во дворе.

— Большие корабли из океана! — ревет Санька, скрестив ноги по-турецки и раскачиваясь, так что его широкое плечо касается плечика Маргоши, и она, смеясь, с розовыми щеками, откачивается, крутя в руках кепку, а солнце бежит по гладко стянутым в хвост длинным волосам.

Гитару держит не Санька, а Витя Перебейнос, худой мальчик с прямыми русыми волосами, падающими косой длинной челкой. Ударив по струнам, Витя поднимает руку и пальцами резко убирает со лба волосы, закидывает назад, и обязательно улыбается Инке Шпале, а та, распустив по траве цветастую цыганскую юбку — она одна из девочек в юбке — щурит большие глаза и насмешливо отвечает Вите таким театрально томным взглядом, что он путает слова и аккорды, ругается шепотом, опуская худое лицо. А Инка смеется и шепчется с маленькой язвительной Стеллочкой.