Елена Блонди - Дискотека. Книга 1 [СИ]

Викочка обрадованно прижалась животом, собираясь окликнуть подружек.

— Вика, — сказала в балконную дверь мама, она стояла посреди комнаты, протирая кухонным полотенцем тарелку, — ты простудишься, немедленно в комнату.

— Что я маленькая, что ли, — возмутилась Семки, неохотно отдираясь от перил.

— Значит, папа простудится, — нашлась мама, глянув на отца, который уснул перед телевизором, накрыв газетой клетчатую рубашку без пуговицы на животе.

Викочка вздохнула и вошла, прикрывая двери. Татьяна Феоновна поманила ее за собой и пошла впереди узким коридорчиком. В кухне села на табурет, кладя на стол полотенце.

— Виктория. Закрой двери. Мне нужно тебе сказать.

Викочка закрыла и эту дверь, телевизор примолк, еле слышно курлыкая.

— Ты… и эти твои… девки!

— Ма!

— Что ма? — сиплым шепотом удивилась Татьяна Феоновна, вздергивая бледное лицо, сплошь покрытое рыжими пятнами веснушек.

Семки исподлобья глядела, не убирая гладких волос, упавших на один глаз. У нее на бледном треугольном личике тоже были веснушки, россыпью — маленькие и аккуратные, будто хорошая пшенка. Когда Викочка глядела на мать, то вспоминала Олю, ее старших сестер, сильно на нее похожих, но уже расплывшихся и с каждым годом те становились больше похожи на мать, большую и рыхлую, с маленькой головой. И Викочка с ужасом думала, вот я постарею, и у меня тоже будет, не морда, а такой блин, весь в рыжих пятнах. Тогда она ненавидела мать и маленького кривоногого отца с большой головой и горбатым носом. Потому что нос у Викочки был сильно похож на отцовский.

— Что ма? — горько повторила мама, комкая на коленях пальцы, — я разве не вижу, чему они тебя учат? Все эти танцы. Парни. Они же совсем взрослые! И эта твоя Лена Каткова… Да она же вся в мать, ты погляди на эту — Аллочку. Самой сто лет в обед, а туда же, патлы распустит… Только мужа выпроводит, в рейс, а сама — хвостом!

— Ма. Папа тоже в рейсах. Можно подумать…

— Ты! Ты как смеешь? На нашего отца! Или ты. Ах, ты про меня?

Татьяна Феоновна встала. Села снова, сцепляя пальцы и пытаясь успокоиться. Семки стояла, уныло возя стоптанным тапком по линолеуму, смотрела над круглыми плечами матери в окно. Там торчала антенна, покосившись с крыши. И скрежетали по жести подоконника голуби, мелькая иногда крошечными круглыми головами.

— Я тебя потом. За это вот. А сейчас я хотела поговорить серьезно! Ты обязана сохранить себя! А как это, если ваши там дискотеки? Я не могу ходить за тобой и следить, чтоб ничего не случилось.

«И слава Богу», мрачно подумала Семки. С каждым словом матери на дискотеку хотелось все больше и больше. А еще покурить. И может быть жахнуть полстакана вина. И станцевать, не с Вальком, ну его в жопу (в жопу, мстительно повторила про себя Семки, упиваясь грубым словом, которое мать не слышит), а с тем, который таскался за Рыбкой, а она его отшила дурында. Классный такой, смуглый и немножко узкоглазый. Татарин, что ли. Или какой казах. Джинсы у него клевые. С петлями на карманах.

— Ты меня поняла?

— Что?

— К врачу сходим на той неделе. Я тебя записала уже.

Семки перевела недоуменный взгляд на бледное и решительное лицо матери.

— К ка-акому врачу?

— Гинекологу, — повторила мать неуслышанное, — он тебя проверит. Чтоб папа был спокоен.

— При чем тут папа? — в ошеломлении спросила Викочка, а лицо заливала горячая краска, и казалось, веснушки пылают, как раскаленные искры.

— Вика! Ты наша единственная дочь. Все, все что у нас, это все для тебя. Джинсы вот, у них нету, носят рванье, а у тебя и сапоги импортные, курточка из бонного, самая лучшая. Мы с папой поговорили… Ты куда?

Семки пронеслась по коридору, прыгнула в свою комнату, захлопывая дверь. Дернула от письменного стола венский стул с изогнутой спинкой и сунула его в дверную ручку.

— Вика, — сдавленным голосом говорила Татьяна Феоновна, топчась под дверями, и стекло бугрилось, меняя фигуру и корежа профиль, — Вика, ну что ты так злишься, ты должна понимать, тебе еще в институт. А вдруг случится страшное? Тебе еще год в школе, почти два!

Семки молчала, сидя на кровати и сунув потные руки между колен. Раскачивалась, завешивая яростное лицо пепельными волосами.

— Вика?.. Да! — закричала мать сахарным голосом, — да, Витенька, уже иду, готово, давно готово уже!

Через минуту родители бубнили в кухне, отец что-то веское высказывал, мать в ответ мелко смеялась, ахая и восклицая.

— Ненавижу, — тоскливо сказала Семки большому плакату на стене. На плакате девушка в белом купальнике держала в руке бокал с соломинкой, смотрела на Семки и таинственно улыбалась. Викочка повалилась на кровать и отвернулась от красавицы. Надо ее снять. Выбросить на хер. Порвать. Мать дура, хочет, чтоб Викочка досиделась до поплывшей морды, с рыжими пятнами, и жиденькими серыми волосами по вискам. Чтоб нашла себе, такого же вот — как отец. Мелкого, с дурацкой большой головой. Будет торчать в кухне и высказываться. И Семки, значит, кивать и всякой его херне смеяться, смеяться. Ну, уж нет. Это девки могут себе позволить харчами перебирать до пенсии. А Викочка точно знает, через несколько лет никто на нее уже и не посмотрит.