Екатерина Кармазина - Идеалист

— Извечное противостояние мужчины и женщины, о котором шла речь у Ницше, многое объясняло. Мужчины больше всего любят игры и опасность, поэтому им так нравятся женщины — самые опасные игрушки на свете, — читала лекцию Валерия Викторовна.

Когда Валерия Викторовна это говорила, я думал о ней. Было ясно, что я затеял игру, в которой заведомо проиграю. На примере произведения «Венера в мехах» она предложила каждому выбрать себе роль — тиран либо раб. Студенты задумались, задумался и я. Женщин я превозносил, со всей страстью я готов был им подчиняться. Но анализ произведения привел к неожиданному заключению — герой романа оказался вовсе не рабом/мазохистом, а тираном/садистом. Он так яро настаивал на своем унижении, что и не заметил, как вынудил героиню вместо любви, которую она к нему испытывала, проявить жестокость, которой она не хотела.

После слов Валерии Викторовны о том, что и садизм и мазохизм наличествуют в каждом из нас в той или иной степени, я вдруг вспомнил, что она рассказывала о своем бывшем муже. И если еще секунду назад я видел ее властной женщиной, то теперь все изменилось. Перед моим взором был Евгений — взрослый и авторитарный, самоуверенный и насмешливый, опытный и высокомерный — и Валерия Викторовна — девчонка младшего курса, ни в чем не уверенная, не сформировавшаяся, которая ищет мужское плечо, терпит от него все, включая оскорбления, и все равно приходит в его прокуренную комнату в общежитии.

Когда я повстречал ее, она уже была свободна и независима. Это мне в ней и нравилось. Выходит, я видел в ней только то, что хотел видеть. Мои представления о ней не соответствовали действительности.

К концу лекции лица студентов раскраснелись. Да уж, такие темы никогда не поднимались в Братстве. Там и слов-то таких никогда не произносили. Вообще, лекции Валерии Викторовны и Марины Мирославовны пробуждали во мне совершенно противоположные мысли и эмоции. Отличие заключалось в том, что после лекций Валерии Викторовны меня посещали слишком откровенные мысли и желания, мне не хотелось их впускать. После лекций в Братстве мои желания и помыслы были чисты, благородны, красивы. Таким я себе нравился больше.

При личных встречах с Валерией Викторовной, как и прежде, накал страстей не утихал. Она все прекрасно видела, понимала, и специально меня провоцировала. И если я всячески старался отогнать или хотя бы облагородить свои желания, то она пыталась вывести меня на чистую воду. Дошло до того, что все наши встречи превратились в игру «ее провокация — мой отпор», между нами всегда присутствовал флирт и велись разговоры о желании. Зачем она играла со мной в эти игры, тем более что я не привлекал ее как мужчина, мне было непонятно. Вокруг нее было полно студентов, которые охотно согласились бы быть ее поклонниками и аспирантами. Зачем ей был нужен именно я и моя творческая сублимация? Я этого не знал и по-прежнему проявлял недюжинную выдержку, за что не мог себя не уважать. Но должен заметить, она рисковала. Ведь я мог и не выдержать. И что было бы тогда? Она делала ставку на то, что я не нарушу границ, но она же не могла быть в этом полностью уверена… А она и не была, просто, если бы я нарушил границы, она отчитала бы меня. Я интересовал ее лишь до тех пор, пока хотел, но не делал этого. К ее провокациям я привык, но стал зависим от них, как наркоман. Мне нужна была эта игра, эти эмоции, адреналин, и с каждым разом требовалась все большая доза. При отношениях, далеких от тех, какие бывают между преподавателем и учеником, В.В. продолжала пользоваться своим статусом, что придавало им некоторый шарм. Я не противился, хотя официально она уже давно не была моим преподавателем. С недавнего времени она начала называть себя моим учителем. Когда это произошло впервые, я подумал, что это дежавю, и теперь у меня. Касательно учителей — мне хватало и Братства. Так что В.В. получила довольно неожиданный для нее отпор с той степенью агрессии, которую у меня вызывала эта тема. Я возражал с пеной у рта и в результате обидел ее. Но и при каждой следующей попытке ее «учительствования», я приходил в ярость. Она знала, как меня наказать, и увеличивала дистанцию между нами. Я стал вспыльчив и раздражителен.

Валерия Викторовна в наших беседах довольно часто упоминала о селе, родом из которого была. Я слушал ее с интересом. Когда она рассказывала о родителях и своем детстве, с ней происходили перемены. Я уже не раз замечал, что при подобных воспоминаниях она превращалась в того самого ребенка, которым была когда-то и который теперь стоял перед ее внутренним взором. У нее в глазах появлялся огонек, губы расплывались в улыбке, в голосе и интонациях появлялась юношеская энергия, а выражение лица становилось совершенно беззаботным, если не сказать блаженным. Затем она как будто вспоминала, что не одна, и лицо тут же принимало прежнее выражение. Она всегда была эмоционально сдержана со мной. Все время она старалась сохранять образ гордой, неприступной, независимой женщины, всего достигшей самостоятельно, что, в общем-то, было правдой. Поэтому, когда в ней проскальзывало что-то выходящее за рамки этого образа, меня охватывало беспокойство, я терялся и не знал, как себя вести. К счастью, это длилось совсем недолго, и та Валерия Викторовна, к которой я привык, возвращалась.