Беатрис Уильямс - За морем

— Спасибо, — приняла я бокал и, подержав пару секунд в руке, поднесла к губам. — О-о, какое восхитительное!

— И что ты хочешь, чтобы я сыграл?

— Не знаю. Мне понравилось, как ты играл Шопена, когда я заглянула сюда под Рождество.

Он хохотнул у меня над самым ухом.

— Похоже, ты пребываешь под ложным впечатлением, будто я искусный музыкант.

— Разве нет? По-моему, ты превосходен во всем.

— Как пианист я вполне сносен, но отнюдь не спец.

Я развернулась, и наши лица оказались совсем близко друг от друга. Его глаза с веселой радостью глядели на меня.

— Ты от меня так не отделаешься, Лоуренс, — предупредила я.

Он улыбнулся, глотнул вина.

— Твоя взяла. Что ж, учти, ты сама напросилась. Усаживайся поудобнее, — кивнул он на диван.

Я послушно прошла к дивану и с бокалом в руке погрузилась в мягкое сиденье, подвернув под себя ноги.

Джулиан отступил к роялю, сел, поставив свой бокал на край инструмента, потом один за другим, помогая пальцами ног, стянул ботинки, оставшись в носках, и наконец пристроил ноги на педали.

— Шопена? — уточнил он, глянув на меня из-под приподнятой брови.

— Да, пожалуйста. Может, какой-нибудь ноктюрн? Они мне очень нравятся.

Джулиан кивнул.

Рояль стоял под углом ко мне, так что я могла видеть клавиатуру и профиль Лоуренса, светлеющий в приглушенном сиянии ближнего светильника.

— Полагаю, этот должен быть тебе знаком, — молвил он. — «Номер два, ми бемоль мажор».

Он закрыл глаза, как будто припоминая ноты, и на какое-то мгновение полуосвещенную комнату наполнила такая глубокая, абсолютная тишина, что, казалось, застыв в предвкушении игры, я слышала торопливый перестук собственного сердца.

Наконец Джулиан взглянул на свои руки, и в воздух неторопливо, плавно покачиваясь, полились первые ноты ноктюрна, такого задушевного и безупречного, настолько близкого мне и знакомого.

Как же часто доводилось мне слышать эту музыку! Я чувствовала в ней старого верного друга, которого мы с Джулианом оба знали всю жизнь, даже не осознавая этой разделенной связи. Она и не воспринималась просто как музыка — она растревоживала самое глубинное, самое интимное пространство между нами и звучала скорее вопрошающе, требующе. Как будто этой мелодией он нежно взывал ко мне, чтобы просить о чем-то чрезвычайно важном, чтобы выразить то, что невозможно выразить словами.

И мне страстно хотелось ответить Джулиану, крикнуть восторженное «Да! Да!» — однако вместо этого я зачарованно разглядывала его, наблюдая каждую черточку его напряженного лица, глубоко сосредоточенного на воспроизводимой мелодии, на ее тончайших переливах и ярких чувственных всплесках. Глаза его неотрывно следили за кистями, легко скользящими по клавиатуре.

Джулиан определенно любил это произведение, это было более чем очевидно. В отдельных местах ноктюрна, которые я бы назвала моментами обуздываемой страсти, его веки медленно опускались, словно сдерживая невероятный накал эмоций.

«Он очень чувственный, — мелькнуло у меня в голове. — Неимоверно чувственный мужчина». И то, как он целовал меня, как трепетно меня касался, и то, как его пальцы сейчас пробегались по клавишам рояля, извлекая из них эту пылкую, трогающую за живое музыку, — все говорило о беспредельной страстности его натуры.

«Если мы это совершим… — звучал во мне его голос. — Когда мы это совершим…»

Джулиан завершил ноктюрн тихим, замирающим в воздухе, финальным аккордом. На долгое мгновение в комнате вновь воцарилась абсолютная тишина. Наконец он взглянул на меня со слабой, как будто извиняющейся улыбкой, вопросительно поднял бровь.

— Это было потрясающе, — еле выговорила я. — Я так тебе благодарна! Я… Господи, я даже не знаю, что сказать. Сыграй что-нибудь еще.

Он забавно скосил глаза.

— Сразу ясно, что ты не слишком разбираешься в музыке, — усмехнулся он, — за что я неописуемо благодарен небесам.

Он чуть помедлил и заиграл другое произведение, энергичное и крайне беспокойное.

— Что это? — спросила я, не отрывая глаз от его лица.

— Бетховен, — отозвался Джулиан. — «Апассионата», первая часть.

Я послушала еще чуть-чуть, пока не очертилась знакомая мне мелодическая линия.

— Ах да, точно, я это слышала, — пробормотала я.

— Не сомневаюсь.

— А когда ты научился играть?

— Нескончаемые уроки в детстве. Матушка обычно просила играть ей по вечерам, когда я возвращался домой на каникулы. — Он помолчал. — И сейчас довольно много упражняюсь. По ночам, когда не спится. — Джулиан умолк, пробираясь сквозь сложный пассаж, потом спросил: — А как ты познакомилась с Шопеном?