Захария Станку - Безумный лес

— Мы дома. Вот мой двор, слуга. Войдем.

Он с гордостью приоткрыл калитку. Мы протиснулись внутрь. Двор был огромен. На первый взгляд, он занимал около двух погонов [12] Погон — мера площади, равная 5012 кв. м. (рум.) . . Его окружали высокие и толстые стены, сложенные из неотесанных каменных глыб. Еще сильнее, чем на улице, здесь воняло лежалым навозом, остро пахло конской мочой и акациями, что росли во дворе, обожженные и потрескавшиеся под палящими лучами летнего солнца. На площадке перед низеньким, крытым черепицей домиком было прохладно. Кто-то только что побрызгал землю водой. Староста крикнул:

— Сельвье…

На крик из дома нам навстречу вышла невысокая татарка — жирная, толстая, почти квадратная. В синих шароварах и цветастой шелковой кофте желтого цвета. Свое широкое и круглое, как луна в небесах, лицо она прятала под черным покрывалом. Против глаз в покрывале были прорезаны два продолговатых отверстия. Селим Решит подступил к ней, улыбнулся и шепнул несколько слов. Татарка какое-то время присматривалась ко мне. Потом пролепетала что-то в ответ. Тогда татарин совсем развеселился и начал ее в чем-то настойчиво убеждать. Татарка молчала. Татарин обернулся ко мне:

— Моя жена Сельвье… Когда бы ты ее ни встретил, слуга, не забудь поклониться до самой земли. Раз ты служишь мне, то, значит, служишь и ей.

— Понял, хозяин. Буду ей кланяться до самой земли.

Произнося эти слова, я поклонился. Поклонился так низко, что чуть не потерял равновесия. Удивительно, как я только не упал.

Селим Решит и татарка снова обменялись длинными очередями слов. От усталости лицо у меня исказилось, и в глазах появилась тоска. Хозяин заметил эту перемену. Приписав мое недовольство тому, что меня заставили поклониться его жене, нахмурился. Усы его встопорщились. Он резко произнес:

— Будь благодарен, нечестивая собака, что я не заставляю тебя целовать нам ноги.

Все во мне возмутилось. Захотелось разругаться с ним в пух и прах. Распушить и его жену. Обложить их обоих. И показать им спину. Уйти. Да, уйти. Но куда? И я сдержался. Не проронил ни слова. Только моргнул. Рои кусачих мух досаждали мне и никак не желали оставить меня в покое. Мой хозяин некоторое время колебался. Потом вдруг решился и сказал то, о чем до тех пор хотел промолчать:

— Моя жена говорит, что ты ей не понравился. Она говорит — ты не нравишься ей, потому что хромой. И еще моя жена говорит мне, что не след держать в доме слугу-калеку. Слуга-калека, как и шайтан, приносит несчастье.

— Тогда я уйду, господин староста, я бы не хотел приносить вам несчастье.

— Да стой же, собака! И повинуйся мне.

— Но ведь… Ведь ваша жена… Вашу высокочтимую жену тоже нельзя ослушаться.

— Это не твоя печаль. Я сказал ей, что старые поверья давно уже потеряли свою силу… И еще я напомнил ей, что наш незабвенный Тимур тоже был хромым. Однако этот недуг не помешал ему обойти весь свет, разгромить непокорных и стать господином мира, полагаясь только на свой кинжал. Пока что я, кажется, еще не уговорил ее. Но я уговорю. Прямо сейчас.

Низенькая и толстая татарка смотрела на меня исподлобья, с явной враждебностью. Чтобы подольститься и охладить в ней желание прогнать меня, я поклонился еще ниже. Но это не смягчило ее сердца. Мне стало ясно: что бы я ни делал, сердца ее мне не завоевать. Тогда я выпрямился и ухмыльнулся. Точь-в-точь как дьявол — злобный, хромой и коварный. Она заметила мою ухмылку и затараторила снова. Язык ее работал, как молотилка.

Татарин стоял на своем и начал проявлять признаки нетерпенья. Он вовсе не собирался признать себя побежденным. Покусывал усы и ждал, когда жена выговорится. После того как татарка в конце концов смолкла, староста Сорга широко расставил ноги, напыжился как индюк и, повысив голос, заговорил. Теперь наступил ее черед внимательно выслушивать все, что говорит супруг. Но смотрела она при этом — через две прорези в покрывале — только на меня. Я тоже смотрел на нее. Дерзко. Нахально. И, глядя, заметал, что глаза татарки — пепельного цвета, необыкновенно большие и блестящие, глубоко посаженные на широком, круглом, мясистом лице, — слегка косили.

Татарин, который, казалось, был доволен тем, что он уже почти на полпути к победе, по-отечески хлопнул меня по плечу и добродушно бросил:

— Не тужи, слуга. Видно, так хотел аллах, чтобы ты, пока ходишь по земле, таскал за собой хромую тень. Ну, а что до твоих ног… Для той работы, которую я тебе определю, ноги не очень нужны. У коня достанет сил и для такого никудышного, как ты.